Дожить до весны

Людмила Шарга, г. Одесса
                                           ДОЖИТЬ ДО ВЕСНЫ
                                            поколению семидесятых посвящается
… Шагов десять – не больше, – если идти.  А если ползком?
Во что превратится расстояние в десять шагов?
Серая мазанка (  на Украине… у тети Гали когда гостили, с отцом…
дом обмазывали глиной, а потом – белили, отчего дом становился нарядным … и казался игрушечным, кукольным … и прохладным. Это из-за того, что в известь добавляли капельку синьки.  Тётя Галя называла свой дом – хатой, а папа – мазанкой…запомнился сад вишнёвый, хотя и абрикосовых деревьев там была парочка, и одно  персиковое, и три яблоньки у самой калитки.
А за хатой два сливовых деревца под боком у старушки-шелковицы.
Спать хотелось только под вишнями – самое тихое и уютное место во всем саду, хотя в хате  было прохладно даже пополудни, когда жар июльского солнца стекал густым, горячим потоком, и дышать становилось трудно…
мазанка – это на Украине…
А здесь что? А… здесь сакля… Нет, сакля – это в других  горах, в Грузии,  наверное. А здесь какая-то халупа стоит.  Ну и хрен с ней! Стоит себе сарай: с крышей, со стенами; только бы до него доползти… он  единственное убежище  в этом песчаном  поднебесье.

Если обстрел не прекратится, то ползти, всё-таки, придётся.
Если не попадут, конечно.
И если там, в этой мазанке, за мрачной враждебностью серых стен никого нет…
Чёрт!..  Слишком много «если»… Через все «если» можно пройти, а на последнем споткнуться.
Снаряд разорвался совсем близко, и  сразу же из мазанки вышла девушка.   Шла  легко, не глядя по сторонам, словно не слыша рвущихся рядом снарядов…  тоненькая, коса русая  ниже пояса.
 – Маша?! – обо всём забыв, он выпрямился во весь рост, – Машенька!
Девушка оглянулась на крик. Взгляд полыхнул в ответ, да так сильно, что ослепил, – пришлось закрыть глаза руками. И сразу стало влажно и горячо ладоням… Он почувствовал сырой кисловатый  запах – запах свежей крови. Своей  крови.
 Упал, так и не отнимая ладоней от глаз. До спасительной серой мазанки оставалось шагов пять – не более.
Она возвращалась домой первой электричкой. Убаюканная монотонным перестуком колёс, задремала, и сон её был коротким и отчётливым, как явь. Она видела себя в лесу, стоящую на коленях у маленького озерца; можно было  бы подумать, что это – лужа, если бы не глубина, да не прозрачная, кристально-чистая вода в нём. Позади, в двух кругах: внешнем – большом и внутреннем – поменьше, стояли высокие тёмные фигуры, и перед каждой горел огонь.              Сва-ро-жич*…
 Сварожич – она точно знала, что огонь следовало называть только так и не иначе. Фигуры  были вырезаны из тёмного дерева… или просто были очень старыми…А из глубины озерца проступало изображение синего камня-валуна.  Прислонился к тому  камню юноша, лица не разглядеть – кровью лицо залито; а вот и  она сама рядом с камнем стоит,  синие цветы в руках держит… цветы  те сон-травою* зовутся, здесь возле капища * рано распускаются, задолго до того, как снег успевает сойти.
А по подолу платья узор бежит из тех же самых цветов, а на зарукавье* лазоревы  яхонты*  горят.
 – Неразумная дщерь! – …  вода в озерце заволновалась, рябь побежала как от ветра, и видение исчезло.
– За содеянное понесёшь кару, – старик в белом балахоне до пят, тяжёло дыша, опирался на тёмный резной посох, – видать спешил, да не успел: заглянула дева в озеро, узнала, что на Роду написано. А книгу Рода прочесть только раз в жизни дозволено, да и то  лишь тому, к кому Боги милостивы.
 –  Невежа, что сотворила… Чуешь? Желя* плачет, а сестрица Карна* ей вторит, космы длинные  распустила.
 – Что ж я такого содеяла, старче? Я заглянула в озерко, а там витязь. Ему, знать, подмога надобна, ранен он…  неужто  нави* назначен? Жаль мне витязя того, старче, я бы его выходила. Люб он мне. Только где сыскать этот камень, не ты ли ведаешь? Я и себя там, подле витязя видела. Скажи, старче, то моя доля?
 – Неразумная дщерь! – ещё пуще разъярился старик. –  До срока не дозволено в озеро заглядывать! А кара тебе за то будет такая: будешь ходить вокруг, вокруг да не с ним – около. Ступай, пестуй своего витязя, да помни – Доля* вам разные нити выпряла – и ты сама в том повинна!  – он ударил посохом о землю и…
                                                      Глава первая
 … поезд остановился. Матерясь и пиная друг друга локтями, в вагон вошли четверо. Увидев девушку,  один из них присвистнул:
 – Ишь ты, финти-фря какая, скажите пожалуйста!
 Намеренно вихляясь и шаркая подошвами, они направились к ней.
Девушка ощутила противную сухость во рту и растерянно оглянулась вокруг: вагон  пуст, – присутствие плюгавенького мужичонки, безучастно глядевшего в заоконье и старательно не замечавшего происходящего в вагоне, было не в счёт
 – Смотри-ка, Дьяк, – часики! – Рыжий, с мерзко отвисшей нижней губой схватил девушку за руку.
 – Что вам нужно? – она попыталась вырваться. Слова застревали в пересохшей гортани…
 – Грубиянка! Тебя чё, мама с папой не учили, как надо вести в об-честве? Так мы это… – он рыгнул и оглянулся на своих дружков, – счас научим!
 – Да отпусти, больно же! Часы нужны – забирай! – Голос девушки срывался от страха.
 – Ку-ку, девочка, приехали! – Рыжий дёрнул её к себе. – Часы можешь оставить на память о сегодняшней встрече, которую ты никогда не забудешь, это я тебе обещаю.  Можешь спасибо сказать, я тебе их дарю. Ага? – он подмигнул девушке, отчего губа его съехала набок, и физиономия стала ещё противнее.
– Ладно, Гиря, кончай базар!  – маленький, стриженный наголо, занервничал. – Что ты в ней нашёл: два мосла и стакан крови! – он презрительно сплюнул.
– Грубиянка, – пояснил Гиря, притворно вздыхая, – воспитать надобно.
Дверь  всхлипнула, распахнулась от резкого удара, и в вагон вошёл высокий черноволосый парень.
– Что, развлекаетесь смерды?
Он увидел дрожащие ресницы девушки, полные слёз серые глаза, прищурился на миг, будто оценивая её…или успокаивая.
– Отпусти, – неожиданно приказал он Гире.
– Да вот, понимаешь, пристала…, – заулыбался тот, – никак отвязаться не могу, с тобой, говорит, хочу… Во, видал? Вцепилась,  клещака!
– Я сказал, отпусти! – Парень нахмурился. – И пошли отсюда… Быстро, ну!
– Грид, ты не выспался?! Или вообще не проснулся? – удивился Гиря, но руку девушки выпустил. – А, может ты сам, в смысле… один хочешь… Ну так сразу бы и сказал. Чё орать-то? – он гадливенько подмигнул черноволосому, и вся четвёрка, хихикая и перемигиваясь, удалилась.
– Спасибо. – Девушка отвернулась к окну, потирая ноющее запястье.
В этот момент из динамика сквозь треск и шум донеслось: «Платформа триста сорок третий километр. Стоянка электропоезда две минуты.»
Электричка остановилась, зашипели рассерженно разбуженные двери, и в вагоне повеяло лесной утренней свежестью. Вытекая из насыпи, узкая тропинка вилась змейкой и убегала в берёзовую белоствольную бесконечность.
Дух захватило от танцующего берёзового хоровода, растворились, пропали куда-то слюнявые Дьяк и Гиря, словно и не было их никогда; душу охватило предчувствие светлой радости. Она даже забыла, что черноволосый спаситель её стоит за  спиной.
– Что, приглянулась наша роща? – В карих глазах парня вспыхивали золотистые искорки.
–  Понравилась, – кивнула девушка. – А вы – местный?
–  Я-то? Неподалёку деревня есть, Меленка называется. Не слыхала?
–  Нет.
–  Весной в гости приезжай! Подснежников здесь видимо-невидимо. Место это древнее, заветное; снег лежит везде, а они уж  цветут. И немудрено, –   когда-то давно капище тут стояло. У нас говорят, что весна отсюда начинается.
– Капище? – удивилась девушка. Вспомнился сегодняшний сон: поляна с двумя кругами, с изваяниями-идолами, озерко, злой косматый старик…. А ведь это и было капище.
  Но…  четвёрка ублюдков, и то, как он вёл себя с ними… Главарь – не иначе, вон как они его слушаются, уважают или… боятся.
Выплыло лицо из короткого странного сна. Парень был как две капли воды похож на витязя, лежащего у синего камня. Бывает же такое.  Хотя, во сне и не то привидеться может, наверное я его уже видела раньше, потому и лицо знакомым кажется. Верховодит он тут – это ясно, но… – капище?!
– Ну что, ждать в гости-то? Меня Гридом кличут, любого в этих краях спроси, – сразу дорогу к моей избе укажет.
У выхода всё-таки оглянулся и бросил грубовато: «Езжай спокойно. Никто не тронет! »
Она увидела, как он спустился с насыпи и направился к вьющейся тропинке, уводящей  в берёзовую бесконечность.
   Электричка быстро набирала скорость. Ещё миг – и исчезнет за поворотом  светлая, пятнистая карусель, и потянутся вдоль дороги брянские леса: дремучие, сумрачные, древние.
 –  Меня Машей зовут! – девушка высунула голову в открытое окно, и Грид, обернувшись на её крик, покачал головой…
Нет, мол… А что нет-то?  Она сама удивилась собственной смелости. Ей почему-то хотелось верить этому парню, более того, она уже поверила ему, и уверенность, что всё самое плохое позади не покидала её вплоть до самого родного дома.
__________
   …стало понятно, что значит «вне времени». Время потеряло всякий смысл и значение здесь, на выжженной чужим солнцем, земле. Он с удивлением осознал, что вокруг тихо.  Вот только тишина эта была лживой. Земля под ним продолжала сотрясаться и дрожать. Тогда он стал звать Машу, правда уже шёпотом, без крика… Он верил, что она обязательно услышит. Для того чтобы тебя услышали, вовсе не обязательно кричать. Молчаливый зов будет слышен тем, кто верен тебе, кто ждёт, кто всегда готов отозваться и прийти на помощь.
И она услышала. И пришла… и присела рядышком. И ладошку свою прохладную на горячий лоб  положила: белый, расшитый синими цветами рукав блузки коснулся лица, зарукавье приятным холодком коснулось глаз.
Он осторожно отвёл её руку.
 – Грязный я… пыль да копоть, да кровь…
Догадка о невозможности, нереальности происходящего обожгла изнутри, и он даже привстал, чтобы разглядеть её, заранее приготовившись к тому, что никакой Маши нет рядом. Но она была, была,  и руку его в своей баюкала, точно дитя малое, и улыбалась печально, будто прощалась.
– Так откуда же ты здесь взялась, Машенька? – прошептал он, бессильно уронив голову на горячий песок.
Маша оглянулась, прислушалась к чему-то, встала и медленно пошла к  серой мазанке.
– Куда же ты? Почему уходишь… Не уходи, слышишь? Не уходи…  Раз уж  отозвалась и пришла… Лучше бы  вовсе не приходила.
Собрав остатки сил, не обращая внимания на боль и рвущую сознание  на части тишину, он пополз вслед за ней, потому что знал: только она могла вытащить его из этого пекла, только она … –  Лада*,  и выпряла им Доля ровную золотую нить, длинную и крепкую-прекрепкую…
Одну – на двоих.
                                                               Глава вторая
   Родители встретили Машу спокойно, без упрёков. Даже слишком спокойно, и это ничего хорошего не предвещало.
 – Ничего, доченька. У тебя целый год впереди. Подготовишься, как следует,    и поступишь, – суетилась мама, накрывая на стол.
– И правда, Маш, – добавил отец, – не унывай. Подумаешь – не прошла по конкурсу, с кем не бывает. Поработаешь годик – а там и вне конкурса сможешь пойти, со стажем-то. На заочном проще учиться, мы с матерью так и делали.
Отец Маши работал инспектором  РОНО, мать преподавала русский язык и литературу в местной школе-десятилетке, и  другого пути  кроме как в педагогический, родители для единственной дочери не видели.
– Поработаю в школе? – удивилась Маша, – Кем, интересно?
– Учителем, кем же ещё, – нарочито бодро ответил отец, старательно избегая Машиного взгляда. – В Меленке вот, вакансия есть. Да… Школа там начальная, малокомплектная, неужели с кучкой ребятишек не справишься?
 – Да какая же из меня учительница? Мне ещё самой надо учиться.
 – Не бойся, дочка, не боги горшки обжигают. Возникнут трудности – помогу. Как-никак –  больше двадцати лет в педагогике.
 – Как ты сказал, деревня эта называется?
 –  Меленка. Маленькая, тихая, речка рядом, лес… А жить будешь у Антонины Тихоновны, у школьной технички. Я уже обо всём с ней договорился. От нас автобусом полчаса езды, а там ещё через поле километра два – не больше. Рукой подать….
Отец ещё что-то говорил о кадровых проблемах, о сельских малокомплектных школах, но Маша его совершенно не слушала. Она и об обиде своей на родителей забыла, надо же – без неё всё решили; плыла перед глазами светлая берёзовая бесконечность, звучал  голос Грида,  – утреннего знакомого из электрички. И стучалось в сердце первое, неосознанное ещё, чувство и к нему и к  тихой, незнакомой деревушке  с  ласковым названием – Меленка.
    Наутро напомнила о себе осень: только-только Ладино полетье* началось, а уж росы упали холодные, туманы стыли в низинах. Как ни старался Догода*, как ни посылал на землю ясные тёплые деньки, но и по солнцу было понятно – настоящего летнего тепла уже не будет.
На золотисто-рыжем коне торопился  вестник Авсень* рассказать всем о том, что осень пришла.
   Сидя у обочины автотрассы, Маша рассматривала дорогу, ведущую к лесу. Там, у самой опушки, приютилось десятка два домиков, которые отсюда казались игрушечными. Разувшись, она пошла по этой пыльной дороге, огибающей  картофельное поле,  и вскоре оказалась у деревенской околицы. Сама дорога не исчезла, а как ручеёк впала в деревенскую, надо полагать единственную, улицу.
   Домики и вблизи были как игрушечные. Аккуратные, с весело глядящими окнами из-под кружевных капорчиков  наличников. В садах всё больше яблони да сливы, и  рябины почти у каждого крыльца.
Посреди дороги, у огромной лужи копошились два мальчугана лет восьми-семи.
 – Ребята, здравствуйте, – остановилась Маша, – а где живёт Антонина Тихоновна?
 – Какая это Антонина Тихонна? – переспросил похожий на цыганчонка мальчишка, усердно ковыряя пальцем в носу.
 – Палец сломаешь, – улыбнулась Маша, – она в школе работает техничкой.
 – Тончика, штоль? Так бы и сразу и сказала. Вон ейная хата.
Грязный мальчишеский палец оставил на мгновение недра носа и указал на опрятную избу, стоящую особнячком, на пригорочке.
 –  Спасибо, –  Маша направилась к небольшому палисаднику. Второй мальчуган, светленький и веснушчатый, которого Маша про себя назвала одуванчиком,  хлопая огромными пушистыми ресницами, крикнул вслед:
 –  А ты кто ей будешь?
 – А я не ей буду, я вам буду скоро… учительницей.
Последние слова Маша произнесла как-то неуверенно. Заметив огоньки недоверия в глазах ребятишек, она подошла к ним поближе.
 –  Что, не похожа?
 –  Не-а, – протяжно отозвался «одуванчик», – нисколечко не похожа. Учительницы в юбках ходят, а ты в штанах. Да и портфеля у тебя нет…
И окинув насмешливыми взглядами Машины вытертые добела, подвёрнутые до колен джинсы, босые ноги и волосы, стянутые на затылке в хвост цветной резинкой, мальчишки в один голос повторили: «Нисколечко не похожа!»
– Машенька! Мария Александровна! Что ж в избу-то не заходите, я с самого утра  дожидаюсь.
На высоком крылечке стояла сухощавая миловидная женщина лет пятидесяти.  – А вы, анчутки*, что рты разинули? Не видите, – человек с дороги, уставши! – Она погрозила кулаком мальчишкам, и те, переглянувшись, бросились наутёк – только пятки засверкали.
– Куда это они, – рассмеялась  Маша, – неужели и вправду испугались?
– Испугались, как же, – Антонина Тихоновна подошла ближе,– они теперь не угомонятся, пока всех новостью не обнесут, ну чисто скаженные. Проходи, Машенька, – она распахнула низенькую калитку, и Маша попала в черёмуховые заросли.
   После душистой  баньки, за чаем с пирогами с той же вездесущей черёмухой, Антонина Тихоновна, ( Маша уже называла её тетя Тоня) поведала ей обо всех деревенских жителях, о том, что деток на этот год в школе будет немного: всего шестеро, что дров в школе припасено года на три – и что  дрова берёзовые, сухие, – песня, а не дрова! Жару от них много даже с пятка поленьев бывает. Бросишь в печку – и тепло льётся в избу солнечное, доброе да лёгкое.
  Маша слушала певучий, протяжный голос тёти Тони, доносящийся откуда-то издалека, и покачивалась перед слипающимися глазами лёгким облачком берёзовая роща…
– И-вой-я! –  запричитала вдруг нараспев тетя Тоня, – тебе-то с дороги поспать надобно, а я – дура старая – язык без костей: знай себе, мелет да мелет.
Утопая в пышно взбитой перине, Маша успела подумать: «Совсем как у бабушки… и перина… и подушки солнышком пахнут…»
Но уже уносила её, кружила берёзовая карусель и покачивала на смуглых гибких ветках, и баюкала.
_________
 – Куда не емши-то, Александровна! Гляди-ко, оладьи как зарумянились! Да и молочко парное…
– Не хочется, – виновато пожала плечами Маша, – я после, ладно? После уроков.
– Волнуешься, бедная… Ну да ладно, с Богом, – тётя Тоня сделала какое-то странное движение рукой, не перекрестила Машу, а словно опрокинула на неё что-то.
   Маша перешла через дорогу, вошла в калитку, отделяющую школьное подворье от подворья тёти Тони и оказалась в школьном саду. Здесь, как и по всей округе, в основном, росли яблони,  нижние ветки почти касались земли – столько на них яблок!
   За широким окном бревенчатой избы шесть пар внимательных детских глаз, шесть приплюснутых носиков.
Войдя в светлую просторную комнату, которая и была единственным классом в школе, Маша увидела, что на её столе, в самой обычной литровой банке, стоит букет полевых цветов. Она  улыбнулась и произнесла, наконец, то, что повторяла всю  ночь напролёт:
– Доброе утро, дети. Поздравляю вас с началом учебного года. Давайте знакомиться: меня зовут Мария Александровна – я ваша новая учительница.
Собственный голос показался Маши каким-то чужим и очень далёким. «Господи, а дальше-то что?
Вон те двое, старые знакомые, – нарядные, чистенькие, в белых рубашечках… остальных не знаю…»
За партой у окна большеглазый мальчуган шмыгнул носом. Маша, достала платок, подошла ближе и протянула ему:
– Тебя как звать?
– Сашка, – буркнул большеглазый и снова шмыгнул носом.
– Первоклашка? – рассмеялась Маша.
– Угу. Не надо, платок у меня свой есть, мамка положила в карман, да я позабыл про него.
 – О нём,  – поправила она Сашку, и стало легче, и нашлись сами собой нужные слова, и растаяли настороженность и недоверие в детских глазах.
Четыре урока пронеслись как один. Класс опустел…
 Журнал был заполнен, планы уроков на завтра составлены, а Маша всё ходила между рядами парт и вспоминала сегодняшний день. Ничего из того, что собиралась сказать, не сказала, а ведь готовилась и в толстую тетрадь старательно записывала мамины наставления в последний вечер перед отъездом.
– Эдак и умом тронешься, дожидаючись, – тётя Тоня держала в руках Машин плащ, – надевай-ка, Александровна, да пошли домой. Надевай-надевай – там дождик моросит. А дожди сейчас холодные идут, как и ночи – рябиновые.
– Почему рябиновые, – Маша надела плащ и они, закрыв школу, вышли на улицу.
– Старики говорят, что в такие ночи рябина цветом наливается, вот и отбирает всё тепло. А ещё эти ночи воробьиными зовут. Сказывают, что чёрт меряет воробьёв четвериками, убивая всех, кто войдёт в меру. А кто не войдет – того отпускает… это им за то, что когда Спасителя распинали, воробьи гвоздики подносили. У них лапки верёвицей с тех пор перевиты – вот они и прыгают. Пошли вечерять, – дело к ночи, а ты с самого утра маковой росинки во рту не держала.
   И покатились под горочку ясные сентябрьские деньки, покатились золотым веретеном и исчезли – как в воду канули, уступив место хмурому, дождливому октябрю.
Дорогу размыло, ребятишки приходили в школу с опозданием, промокшие и продрогшие и Маша, прежде чем усадить за парты, отпаивала их горячим чаем с сушёной малиной. У жарко натопленной печки выстраивались в ряд для просушки сапожки и ботиночки, полы были тщательно вытерты тётей Тоней.
И только  после того, как дети согревались,  начинался урок.  Особенно нравилось им слушать рассказы о древних славянских богах, о домовых, леших да банниках, о русалках да кикиморах. Даже боги и герои древней Греции не вызывали такого интереса у детей, да оно и понятно – на сотни вёрст вокруг раскинулась древняя великая земля их пращуров – русская земля.
                                                          Глава третья
   Сковали декабрьские морозы осеннюю распутицу, в хрупкое серебро упрятали речку,  в снега укутали леса и поля.
По широкому санному следу прикатил в школу из районного центра инспектор –  с проверкой. Горел в глазах его нехорошим огоньком незаданный вопрос, да не простой – с подковыркой.
– А скажите, по каким дням проводятся уроки внеклассного чтения?
– По пятницам, – Маша почувствовала подвох. – Я объединяю три класса, так интересней потом обсуждение проводить и впечатлениями делиться.
– А это правда, что Вы им былины какие-то древние рассказываете, сказки?
– Рассказываю. Это древние славянские былины, предания, сказания –  мне их и моя бабушка рассказывала, и от Антонины Тихоновны я много услыхала и записала, да и дети от старших слышат и пересказывают.  Это же наша история. Наши далёкие предки – пращуры – и слагали эти былины.
– Наша история! – не сдержался инспектор. – У нас с Вами, Марья э-э-э Александровна одна история. Утверждённая  Министерством Просвещения и… Я просто обязан доложить заведующему!  Представляю, что начнётся, когда он узнает, что тревожные сигналы подтвердились!
 – Сигналы? – переспросила Маша?
– Да, деточка, – сигналы, и своевременные сигналы, заметьте. А уж когда я ему расскажу, что Вы и планы не пишете, и уроки  начинаете не вовремя.  Ох, не завидую я Вам, не завидую.
Маша растерялась. Хотела было ему объяснить, что не до планов тут, пока всех детей разденешь, сто одёжек с них снимешь, пока отогреешь…
А сказки – они и есть сказки. Ну что плохого в том, что её ученики знают о Перуне и Купале, о Ладе и Магуре*, о птицах: Сирин, Алконост, Гамаюн*.
Ведь и  контрольные и диктант были написаны хорошо, а глазастый Сашка вполне уверенно прочёл небольшой текст, выбранный самим инспектором.
– Невероятно! – Инспектор был вне себя. – При абсолютно дилетантском подходе к учебному процессу, при полном отсутствии педагогических приёмов и методов – налицо знания, и знания неплохие, выше удовлетворительных! Но, это ещё ни о чём не говорит! Никто, слышите, никто вам не давал права пренебрегать методикой преподавания и программой.. Вы что же думаете, в министерстве у нас  дураки сидят? Тоже мне, Макаренко в юбке! У вас будут серьёзные неприятности, Мария, э… Александровна! И скажу вам по секрету,  на папу не надейтесь – не поможет! Сказочница!
Разъярённый инспектор метался по классу, преисполненный обиды за министерство образования.  Машино пренебрежительное отношение к методике преподавания вывело его из себя, и он никак не мог понять, как эта девчонка, не успевшая оторваться от школьной скамьи и отмыть обкусанные ногти от чернил, смогла научить детей главному – думать, размышлять. Ответы их были осознанными, продуманными… И это при вопиющем нарушении правил педагогики, дидактики.
   Маша сидела за  первой партой рядом с Сашкой и чувствовала себя провинившейся школьницей.  Но, оглянулась, увидела испуганных детей, встала и тоном, не терпящим возражений, заявила:
– Извините, я должна дать домашнее задание и отпустить учеников. Время уроков давно закончилось. А потом вы скажете мне всё то, что ещё не сказали.
Инспектор даже голову в плечи втянул от такой неожиданной перемены, но возразить не посмел.
Когда класс опустел, он уже мягче, назидательно втолковывал:
– План – основа урока, поймите Мария Александровна. На вас лежит непростая задача, и министерство всячески помогает вам и другим педагогам решать эту задачу. А вы что делаете? Устроили тут непонятно что, прямо секта какая-то. Это же дети, Вы бы им лучше рассказы о Ленине почитали, о его детстве, о семье, в которой он рос. Чему Вы улыбаетесь? Это, между прочим, идеологически важный момент воспитания подрастающего поколения, идейной закалки, так сказать… Вот, что значит отсутствие элементарных педагогических навыков. Вы ведь на первом курсе учитесь, если не ошибаюсь? Заочница?
– Что плохого в знании истории? –  не сдавалась Маша, –  если люди будут знать, кто они и откуда, будет хуже? Да, я – заочница. Ну и что?
– Кто писал эту вашу ис-то-ри-ю?  Какой летописец? Геродот? А может быть ваш батюшка, Александр Яковлевич, извиняюсь?.. Он ведь тоже историк, кажется. Кто утверждал эту историю, я Вас спрашиваю? Откуда Вы знаете, что эта Ваша история принесёт подрастающему поколению. Нам нужна достойная смена строителей коммунизма. Это чуждая идеология, поймите Вы…
– Что ж ты, Марья Александровна, человека голодом моришь? – Маша облегченно вздохнула, услышав голос тёти Тони, ставший за это время родным. – Милости просим отобедать, а там и за дело можно приниматься.
Всю напыщенность инспектора как рукой сняло. За столом Маша с удивлением наблюдала, как вместе с настоянной на зверобое, янтарной самогонкой, убывал его пыл. Хрустя солёным огурчиком и цепляя на вилку очередной увесистый шмат жареной свининки, он глядел куда-то мимо Маши, совершенно окосевшими, красными глазами и тихо икая, бубнил:
– Вам, девочка, надо придерживаться плана. А самое главное – следовать программе. Что ж это вы, отсебятиной детишек пичкаете…
 Результаты… э, я хотел сказать – знания, э… неплохие, но планы, планы… И эти сказки средневековые. Хотя, если вдуматься, Марусенька… ничего, что я вас так, по-домашнему величаю?  Так вот, с другой стороны… на кой чёрт всё это нужно? И кому, главное кому? Детям уж точно не нужна эта писанина… На вас поступила анонимка, деточка. Кому-то очень не нравятся ваши эксперименты. И отец ваш, Александр Яковлевич уже был вызван «на ковёр».  Так что – тссс! Будьте бдительнее. Эх-хх, я бы сам эти сказки слушал, уж больно интересно…
При слове «анонимка» Маше почему-то  вспомнилось, как недавно приехала Нина Феоктистовна – здешняя бывшая учительница. Приехала неожиданно для всех. Сказала, что книги нужно забрать, напросилась к Маше на уроки, а потом и на обед к Антонине Тихоновне, но неожиданно уехала,  не попрощавшись и так ничего и не забрав. Не понравились её бегающие глазки ни Маше, ни тёте Тоне, да и дети как-то странно смотрели на свою прежнюю учительницу, и радости в их глазах совсем не было.
Инспектор  бормотал что-то о призвании, о Макаренко, о бабах-училках, и когда шофёр старенького «уазика» вывел его из-за стола, говорить он был уже не в состоянии. Руки крепко прижимали к груди бутылочку настойки на зверобое, портфель приятно тяжелила банка с солёными огурчиками, а на губах  блуждала пьяненькая бессмысленная улыбка.
_____________
   Сколько прошло времени? Почему так тихо вокруг, неужели обстрел
 всё-таки закончился?  Он выжил…  Из всех – один.
Теперь главное доползти до этой серой мазанки, а там… Там спасение, там – Маша.
____________
   Глаза Лидочки Соловьевой, хохотушки и непоседы, были полны слёз.
– Ну, давай, рассказывай, кто тебя  обидел? –  Маша взяла девочку за руку и отвела в сторонку, к окну.
– Новый год скоро, – всхлипнула Лидочка.
– Ты не любишь Новый Год?
– Что вы, Мария Александровна, очень люблю! Только у нас как всегда  будет…
– А как  это – «как всегда»?
– Подарки через родителей передадут – и всё! Нина Феоктистовна так делала… И вы тоже …делать вам больше нечего, кроме как с нами возиться… так папа сегодня утром маме сказал…
И снова Маше вспомнилась неряшливая женщина с остатками маникюра на толстых коротких пальцах,  дававшая ей напутствия в тесной приёмной заведующего РОНО.
– Скажу вам, как интеллигент интеллигенту, коллега, это ужасно! Это невыносимо, хуже Сибири. Я прозябала в этой глуши пять лет по вполне понятным причинам, – я уже в том интересном возрасте, когда и о пенсии нужно подумать. А там, всё-таки, зарплата неплохая.
Но, вы-то! Вы-то зачем согласились? Неужели Александр Яковлевич не мог ничего лучшего для вас подыскать, чем Меленка? Мужики там, бабы… все пьют. Вспомнить не могу без содрогания. Да ещё дети эти… сопливые, грязные… примитивные. Вот где понимаешь истинное значение слова «приматы».
– Вы же педагог! – возмутилась Маша. – Разве так можно о детях?  Да и о взрослых тоже.  Какие же они приматы! Мужики да бабы вам не понравились? А вы сами откуда родом будете, не из деревни ли часом?
Бровки Нины Феоктистовны сложились в страдальческий домик.
–  Какая же вы ещё молоденькая и оттого – глупенькая.  Предположим что я из семьи сельских интеллигентов. Мне искренне жаль вас, девочка. Очерствеете там среди мужичья, замуж выскочите за скота-скотника какого-нибудь, а там… Сами не заметите, как обабитесь и наплодите таких же сопляков, грязных, конопатых и примитивных…
 –  Извините, но вы никакого отношения  к сельской интеллигенции не имеете, раз позволяете себе так отзываться о людях, с которыми живёте рядом. Я сама из семьи сельских интеллигентов, родители мои – учителя, отец только два года как здесь – в РОНО, а до этого в школе преподавал. Но чтоб такое отношение к детям…   Я не хочу больше это слушать!
Маша вышла в коридор, а во взгляде, брошенном ей вслед, вспыхнула злость. Вспыхнула и… не улеглась, нет.
Затаилась.
Она только теперь заметила, что её ученики – все шестеро –  стояли и ждали.
– Что нахохлились, воробышки? Будет и у нас в школе ёлка, да ещё какая! А ещё мы колядки устроим! Только, чур – помогать! Одна я не справлюсь.
 – И дед Мороз будет? – пролепетал глазастый Сашка.
 – Какая же ёлка без деда Мороза? Будет обязательно! И  Снегурка будет!
Ребятишки загалдели, закричали наперебой, и глаза у них уже светились предощущением праздника, настоящего, светлого, приносящего радость и надежду.
«Папу попрошу. Не откажет, ведь обещал помогать… А кроме деда Мороза ещё и Снегурку надо. И Коляду*… »
Маша так размечталась, что чуть остановку свою не проехала.
Выпросив у мамы ёлочную гирлянду, коробку мишуры и немного елочных игрушек, она заторопилась к последнему автобусу, чтобы вернуться  в Меленку.  Оставаться дома не хотелось – родители просьбу её выслушали без особого восторга и желания помочь не проявили.
– Куда же ты, на ночь глядя, доченька? – мама не то виновато, не то встревожено пыталась заглянуть Маше в глаза.
– Дел много, мамочка. Да ты не волнуйся, меня тётя Тоня встретит.
И, расцеловав маму на прощание, Маша побежала на остановку, представляя себе, как мама сейчас подходит к отцу. Как просит его…как отец встаёт и швыряет газету.
 – Может и правда, поехать бы, помочь…– мама знала, что он сейчас ответит, и всё-таки спросила.
 – И ты туда же! Я педагог, историк – а не массовик-затейник! – он раздражённо отбросил газету в сторону. –  Ты что, одобряешь весь этот балаган? Ёлка…Ладно, пускай устраивает им ёлку! Но бред о древних славянских богах здесь при чём… А знаешь, что это? Плоды твоего свободного воспитания! Вбила твоя матушка эту дребедень девочке в голову!   Я со стыда чуть не сгорел, когда меня «на ковёр» вызвали.  Глупостями она там занимается!  Два притопа – три прихлопа… шла бы в культпросветучилище, чего же такому дару пропадать-то!
Он встал и ушёл к себе в комнату, сердито хлопнув дверью, и кукушка, живущая в часах, высунулась из домика, чтобы кукнуть своё «ку-ку» в седьмой раз, но не кукнула – передумала.
                                                         Глава  четвёртая
  … под руками  возник  камень. Холодный, влажный  …
Несмотря на горячую землю и горячий воздух – настоящий холодный камень… Он подполз ближе, привалился  боком. Сразу стало легче, словно вместе с жаром, камень и боль в себя вобрал.
А Маши всё не было…
Он закричал, но снова не услышал своего голоса. А она услышала. Пришла, присела рядышком, улыбнулась.
– Принесла бы ты мне попить, Машенька, –  даже шепот причинял невыносимую боль; губы растрескались, язык в пересохшем рту распух…
Она кивнула и убежала…
«Как же это… как же это, я вижу… улыбку её,…  глаза-то у меня закрыты…Точно, закрыты, и их не открыть. А видеть и без глаз можно, оказывается…»
На этот раз Маша вернулась очень быстро и принесла запотевший глиняный кувшин, будто из погреба, с ледника достала. Он сделал несколько глотков и обессиленный то ли от усилий этих, то ли от счастья, охватившего всё его существо, провалился на миг в небытие.
 – Молоко! Холодное… Где же ты взяла его? Неужели к мамке в погреб слетать успела?
Она не ответила, только ладошку свою прохладную снова  на лоб положила.
Странно. Раньше он видел только Машу, а сейчас увидел и себя, привалившегося к огромному серо-синему валуну. Она, сидящая рядом на корточках, хлопала его по щекам и что-то кричала…  Видел он всё это откуда-то сверху, словно был птицей и кружил над этим местом. Но более всего его поразили две белые струйки стекающие у него изо рта, пока он пил… Значит не привиделось ему это молоко.
______________
   Костюм деда Мороза был давным-давно готов, подарки сложены в мешок,  сшитый из красного плюша, плюш этот раньше верой и правдой в роли скатерти тёте Тоне служил, а теперь начиналась новая жизнь, яркая и необычная. Маша всё ещё надеялась, что отец приедет,             поможет – роль деда Мороза на себя возьмёт.
Видя её отчаяние, тётя Тоня не выдержала:
– Не кручинься ты так, Александровна, я буду дедом Морозом!
Маша посмотрела на неё: маленькую, сухощавую и не выдержала – рассмеялась.
– Баба Мороз! А может нам и правда двадцать первого всё сделать, а?
Вчера тётя Тоня рассказала ей о Коляде, о колядках, о праздновании «Ночи матери*», которая приходилась на двадцатое декабря. К этому празднику все готовились заранее, особенно женщины и девушки: убирали дом, стирали, стряпали. В самый канун праздника обязательно ходили мыться всей семьёй – чтобы и тела очистить перед таким важным событием. В Ночь матери происходит таинство – открываются врата другого мира. На еловый венок ставят четыре свечи, которые означают четыре времени года, четыре стороны света, четыре элемента…
Венок ставят прямо у «сердца» дома – у очага. Свечи зажигают, а потом гасят по одной – это знак того, что солнце теряет свою силу. Спустя некоторое время – в ночь зимнего солнцестояния, свечи зажигают: «Солнце на весну – зима на мороз»…
 –  Уж и не знаю, Александровна, –  покачала головой тётя Тоня,  –  гляди, чтоб неприятностей себе не нажила – не помнят люди обычаи дедовские, ведьмовскими считают, от лукавого мол.
 –  А что же в них плохого, в обычаях этих? Мы попробуем… А если что – скажем, что это пьеса такая, для школьных и народных театров. Но и от деда Мороза отказываться не будем. Раньше дети на каникулы зимние уйдут – ничего плохого в этом нет.
   В сенях раздался грохот, дверь  распахнулась, и по полу  заклубился морозный воздух, из которого выглянул  кареглазый парень в чёрном тулупе.  Грива чёрных густых волос, стянутая тонким кожаным ремешком на лбу, сверкала инеем.
– Изыди, окаянный! – тётя Тоня потянулась к печке за кочергой. – И кой леший тебя по ночам носит, рожа твоя бандитская!
Узнав в непрошеном госте знакомого из электрички, Маша виду не подала,  а он, не обращая внимания на кочергу в руках тёти Тони, подошёл ближе.
 – И-вой-йя! – издала тётя Тоня воинственный клич и замахнулась кочергой.
 – Цыц, тётка! – быстро сказал парень. – Цыц, кому говорят! По делу я, понимаешь? И не к тебе, а к Марье…э
 – Александровне, –  пришла на помощь Маша.
 – По какому-такому делу, анчутка! Что у тебя за дело  к учительнице может быть! Учиться тебе поздно – плетью обуха не перешибёшь! – не сдавала оборонительных позиций тётя Тоня.
 – Да замолчи ты, ведьма старая! – возмутился парень и совсем близко подошёл к Маше.
 – Видишь, как оно вышло: позвал в гости, ты и пришла. Точнее, я пришёл. Правда, меня никто не ждал. И не звал… Ну что, не нашла Деда Мороза?
– Не нашла, –  вздохнула Маша. – А ты откуда знаешь, что нам Дед Мороз нужен?
– Невелика тайна, – усмехнулся парень, – вся деревня знает. В деревне всё про всех знают. Иной раз языкатая тётка только соберётся шептуна пустить,  – он хитро прищурился и подмигнул тёте Тоне,  – а в деревне уже только об этом и судачат на всех углах.
Что такое «пустить шептуна» Маша не знала, но, судя по тому, как сверкнули глаза тёти Тони, было ясно, что речь шла о чём-то стыдном, тайном, тщательно скрываемом.
 – А это подарки в мешке?  И шубка для дедки? Ну-ка, прикинем, впору ли придётся…
Откинув густую гриву резким движением головы, он напялил костюм Деда Мороза поверх тулупа:
– Ну как?
От непрошеного, задиристого гостя не осталось и слёда: смотрел на Машу русский витязь  добрыми, грустными глазами. Казалось, ещё миг, и поплывёт за окнами светлая берёзовая сказка.
– Здорово! – Маша захлопала в ладоши, а тётя Тоня, поджав губы, присела на краешек табуретки, но кочергу из рук не выпустила.
– Тебя как зовут? – спросила Маша парня,  –  Грид – ведь это не имя?
– Вовкой его кличут, – подала голос тётя Тоня, – а Грид – оттого что фамилиё – Гридин.
 – Доложила, спасибо! Фа-ми-ли-ё! Ну что, гожусь в деды Морозы?
 – Конечно, Володя! У тебя улыбка замечательная, только вот, улыбаешься ты редко. И костюм этот тебе маловат. А мы ещё  Ночь Матери хотели отпраздновать.
– Это не беда,  – тряхнул гривой Грид, – я отцовский тулуп возьму, он из белой овчины, до самых пяток достаёт. Настоящий дед Мороз позавидует.
А Ночь Матери – старый праздник…если помнит кто.  Мне отец о нём говорил.
При упоминании об отце, улыбка исчезла с его лица, и сразу же погасли золотые искорки в глазах, и глаза стали холодными и тёмными, почти чёрными.
 – Так это когда, завтра уже? Если Ночь Матери хотите отпраздновать – то завтра. Потом – солнцеворот зимний. Венок из лапника привезу утром, а свечи уж сама раздобудешь, слышь, языкатое величество, Антонина свет Тихоновна! Ладно, пора мне, – он как-то сразу заторопился и засмущался, – вечером часам к пяти подъеду, так ты детишек в сени выведи.
– Как это «подъеду», на чём? – удивилась Маша.
– Ну не на козе же, –  ровные белые зубы сверкнули, –  на лошади, как и полагается деду Морозу. В розвальни сена свежего положу… Эх-х!
И Машино сердце понеслось стремительно в этих розвальнях, хотя она их  в глаза  не видела.
Хлопнула входная дверь, и  вновь заклубился холодный морозный воздух по полу.
 – Дыши, тётка, можно уже! – донеслось с улицы.
 – Отец у него хороший мужик был. Настоящий. А мать – пьяница, – тётя Тоня выглянула в окно.
 – Почему был?
 – Егерем  работал, ну, видать, перешёл дорогу одному из начальничков – подстрелили на объезде, да не простой пулей – разрывной какой-то, жакан называется. С ним на медведя ходят, а человека, говорят, на части рвёт.
Маша только головой покачала – слёзы душили. А тётя Тоня продолжала свой рассказ.
– Он-то, вишь, баловать никому не дозволял, хоть ты всем начальникам начальник будь. Своих районных в строгости держал, а уж заезжих тем паче. К зверью, к живности всякой ровно к детям малым относился…    лет десять уж с тех пор прошло. И что теперь с Володьки взять-то, безотцовщина – одно слово!
А баба одна, она что может? Натаха и раньше рюмочку, коли в руки шла – не пропускала, да только Олег её в строгости содержал. А как вывалился, всё прахом и пошло. Верно говорят: мужик пьёт – полдома горит, а коли баба пьёт – весь дом полыхает.
Только и осталось от батьки его, что роща у разъезда.
– Какая роща? – встрепенулась Маша.
 – Берёзовая. Саженцы сам из лесхоза привёз, штук триста – не меньше… За каждым, ровно за дитёнком малым ходил.  Аккурат к Вовкиному дню рождения высадил. И ни одно деревце не пропало – все прижились. Красота там  неописуемая, вот  весна придёт – свожу тебя на то место. Там же и порешили отца-то его душегубы… Могилка там. Натаха не ходит – кому там идти… А Вовка… Эх, да что говорить! А про какие это гости он тебя спрашивал, Александровна?
– Да так, –  улыбнулась Маша, – я с ним раньше  познакомилась,  в электричке, когда ещё не знала, что здесь буду работать.
– Вот-вот, девонька, – подтвердила тётя Тоня, – по электричкам он и промышляет. Лёгкий кусок хлеба сыскал себе. И как только в глотке не застрянет. Одно слово – анчутка! Ему бы в армию, злыдню. Глядишь – и человеком бы сделался. Да только всё никак: отсрочка за отсрочкой – всё под следствием ходит.
Тётя  Тоня плотнее прикрыла форточку и повернулась к Маше:
 – Ты вот что, девонька, держись от него подальше. Не ровен час, что худое сотворит с тобой.
 – А мне кажется, – он хороший, – вздохнула  Маша, – глаза у него добрые, понимаете…
 – Хороший, как же. Калина тоже себя хвалила: хороша я, только сахарку добавь!
Тётя Тоня, поворошив угли в печке, задвинула заслонку и закрыла трубу.
Тёплый воздух пошёл в избу, и несмотря на то, что за окнами к ночи мороз крепчал, в избе было тепло и уютно, то ли от потрескивания крепкого добротного сруба – ишь разошёлся морозец, то ли от урчания Коти – серого толстого кота, растянувшегося во весь свой невеликий кошачий рост на лежанке за печкой и ставшего Котей совсем недавно – месяца два назад и Маша и тётя Тоня называли серого котёнка-подростка Катей и пребывали в полной уверенности, что к весне кошка выловит всех мышей в сарае.
___________
   …Молоко он выпил залпом. Большая часть пролилась на грудь;  ледяные струйки приятно холодили пылающее тело. А Маша уже и рушник откуда-то принесла, не иначе как с божницы сняла. Ох, и попадёт ей теперь от матери. Не велела она никому божницу трогать, сама лампадку зажигала, да рушник поправляла. Нарядный, с кружевом, красной да чёрной нитками расшитый…   а Маша им лицо вытерла, грудь… Нет, не материн рушник, но такой знакомый. Расшит красной ниткой по краям: солнышко катится посолонь…Чёрные точки в середине ромбиков – поле засеяно…Отец так говорил. А ещё – жено непраздна, если точка в ромбике. Жено непраздна… выходит, что праздный – значит пустой? А праздник что же? Тоже пустой день, получается.  И недаром отец праздник всегда святом называл. Свято – свет.
–  Скажи, ты-то как здесь очутилась? А может, это мне привиделось всё… Молоко… Рушник… Камень холодный…и не синий он, и не серый.
Он говорил, но голоса своего по-прежнему не слышал…  она улыбалась, отвечала что-то: слов не разобрать, но всё понятно.
– Постой, выходит, ты и не Маша вовсе,  а просто похожа на неё?
– Я  и Маша, и… не Маша. Тебе сейчас этого не понять, но потом всё станет на свои места.
– Как же это, –  заволновался он, – как же … Я что, умер? Кто же ты тогда? Ангел?
– Ты не умер. Но ты и не жив. Ты сейчас на тропе Траяна* находишься.
– Где это? Я никогда не слышал о такой тропе… Где-то в горах?
Она рассмеялась:
– Это нигде. Это между небом и землёй, между жизнью и смертью. Как на Калиновом мосту. Слыхал небось, от отца-то? Отец твой этой тропой шёл, да и тебе суждено было идти ею.     Да изрочили* отца твоего в недобрый час.
–  Кто ты?
–  Я – Милана. Я стану Машей. Буду носить имя чужое, но ты признаешь меня.
–  Мне непонятно…Почему чужое?
– Маша сиречь Мария – имя пришлое*. А вы его русским считаете. Теперь – помолчи. Сейчас вершится твой рок.  Пусть  Доля  допрядёт свою нить. Пусть исполнится то, что написано в книге Рода*.
                                                          Глава пятая
   На школьную ёлку собралась вся деревня от мала до велика. Больше всех радовались, конечно, дети, но и у взрослых  глаза сияли. А день и вправду был светлый, праздничный. С самого утра, когда Маша нашла у двери еловый пушистый венок, и до наступления сумерек не покидало её ощущение праздника, как в детстве, когда она засыпала в своей кроватке, зная, что завтра зажгутся свечи на именинном пироге, яблочно-коричный дух которого проникал в детскую.
Маша знала, что там, на маленькой кухоньке, колдует над тестом бабушка, мелькают коричневые, сморщенные её руки, и растёт под руками диво дивное – именинный пирог с яблоками и с корицей.
И свечи загорелись, как и положено. И погасли – по очереди.  И загорелись вновь.
Никто из взрослых не проронил ни слова, а уже дети – и подавно, затаив дыхание следили они за горящими свечами, словно где-то в глубине памяти пробуждались воспоминания о давних обычаях их пращуров.
Приближалась самая длинная ночь в году – люди называли это время Корочун. Умирало солнце. Умирало, чтобы возродиться самому и подарить всему живому надежду на возрождение.
    Маша  подошла к окну. Темно, тихо. Луна где-то за крышами домов прячется.  И звон колокольчиков слышится, будто кто-то на тройке мчится…  всё ближе, ближе. Когда влетела на школьный двор белоснежная красавица-кобыла, запряжённая в широкие сани-розвальни, Маша глазам своим не поверила. А когда опомнилась, помчалась детишек одевать, чтобы те своими глазами это чудо увидели.
Из саней вышел настоящий дед Мороз в овчинном тулупе до пят, с бородой, с мешком подарков за плечами. Из-под ватных бровей весело сверкали знакомые карие глаза. А дети уже тянули его за длинные полы тулупа, наперебой спрашивали, что он принёс им. И для каждого нашлись у него и шутка, и слово ласковое, и шлепок…. Когда мешок опустел, дед Мороз взглянул на Машу и спросил:
 – Кататься все поедут?
Взрослые  испуганно переглянулись, а дети завизжали от радости и повисли на нём.
 – Одевайтесь потеплее, а я в санях подожду, – но за ним уже неслись, запахивая на бегу шубки, дети. Пока Маша одевалась, тётя Тоня зря времени не теряла. Обойдя сани с другой стороны и уперев руки в бока,  она грозно двинулась на Грида.
 – Чего удумал, шалопай! Покататься ему… Я вот тебя сейчас как прокачу!
 – Растеряешь детишков-то по дороге, –  прошамкала беззубым ртом старенькая Лукерья, прабабушка Сашки-первоклашки.
– Не растеряет, – Маша, успевшая одеться и выйти во двор, пришла на помощь,  – я с ними поеду. Да вы не волнуйтесь, мы недолго, вокруг деревни прокатимся – и всё.
 – Так, если с Вами, то пускай, пускай… – одобрительно закивали родители.
–  Ребятишкам радость… Вам-то мы доверяем, Марья Александровна.
Маша уселась в сани, крепко прижав к себе детей. Вспыхнули золотые искорки в карих диких глазах, взметнулась из-под полозьев снежная искрящаяся пыль, и полетела красавица-Белянка по скрипучему, накатанному санному следу, мимо дремлющих  домов, сверкая елочной мишурой в развевающейся гриве.
   Вот и околицу миновали. Притихли ребятишки, завороженные открывшейся перед ними сказкой. Искрилось в лунном свете белое царство безмолвия, крепко спали деревья, укрытые снежным покрывалом, и снилась им Жива-Весна*, и лишь бубенчик под дугой пел, не умолкая, да поскрипывала под широкими полозьями снежная дорога.
Какой век, какое время на дворе? Сто веков тому назад…а может, вперёд…пролететь птицей над снежными просторами да над лесными чащами –  ничего не изменится здесь.  Вековые сосны да ели будут окутаны снегом, околдованы  зимней дрёмой. И будет им сниться Жива-Весна.
    А между тем  показалась околица деревенская, только теперь уже с другой стороны.  Вот и поворот знакомый, а вот и школа светится праздничными огоньками гирлянд.
 – Получайте ваших чадушек целыми и невредимыми! – Дед Мороз помог высадиться детям из розвальней и протянул руку Маше. – Ну, всё получилось? Как обещал, Марья Александровна.
Не отнимая руки, – не хотелось ей отнимать руку, да и теплее было озябшей её руке в большой ладони, – Маша улыбнулась:
– Спасибо, Володя. Если бы не ты, не было бы у детей такого праздника. Они этот Новый год на всю жизнь запомнят.
– Я тоже, – заплясали золотые искорки…, – я тоже на всю жизнь. С Новым годом, Марья Александровна, – сказал громко, почти прокричал – увидел, что люди прислушиваются. Вскочил в розвальни, –  и только пыль снежная взметнулась из-под полозьев, –  умчался в непроглядную ночь, словно и не было чарующей сказки, им придуманной и  подаренной. Только бубенчик заливался вдалеке перезвоном, и всё дальше становился звук его, всё глуше.
Этой ночью Маша долго не могла уснуть, всё ворочалась, вздыхала… Даже тётя Тоня проснулась:
 –  Машенька, не простыла ли? Может  сушеную малину заварить?
 – Странный он, правда?
 – Да ты, девонька, влюбилась никак? – ахнула тётя Тоня, – …Чур тебя, девонька, чур тебя! Странный – не странный, но шебутной – это точно. Не пара он тебе, Машенька.  И думать о нём забудь, –  она погладила Машу по голове. Но Маша не унималась.
 –  В нём столько хорошего, только никто этого не видит. А если и оступился человек, так что теперь… Может он и сам жалеет, что таким был.
 – Может, милая, может… Давай-ка спать – утро вечера мудренее. А там, – на свежую головушку и поговорим.
    Ранним утром, когда Заря-Живана* только-только зарделась, а из печных труб в соседских избах  повалил дым, смешиваясь с низко нависшим, тёмным небом, заторопилась Антонина Тихоновна  на другой конец деревни.  Пахло свежевыпеченным хлебом, парным молоком и ещё чем-то необъяснимо родным, исконно-русским, домашним.  Она подошла к большой, добротной ещё избе с покосившимся крыльцом и стукнула в маленькое окошко.
 – Натаха! Вовка! Спите что ль?
В сенях  сразу зажёгся свет, и дверь отворилась.
– Тончика? – заспанная грузная женщина с удивлением смотрела на раннюю, незваную и уж точно – нежеланную гостью.
– Вовку покличь, – сухо велела гостья, –  в избу не пойду, пускай  ко мне выйдет. Или он опять по электричкам шляется?
– Дома он, дома… Я сейчас, – засуетилась Натаха, и через несколько минут  в сени вышел  Грид.
–  Чего тебе с утра пораньше не спится, тётка Тончика?
– А вот чего, – тётя Тоня скрестила руки на груди извечным охранительным жестом, – ты девке-то голову не морочь! Не ровня она тебе, шалопай, не по Сеньке шапка!
– Тебе-то что? Она дочка твоя? А может – внучка, а?
– Молчи, анчутка! Не по себе дерево срубить надумал, ох не по себе.
– Может, я по-другому жить решил. По-человечески.
 Промелькнуло в его глазах что-то настоящее, похожее на правду, промелькнуло на миг, и блеснули слёзы.
 – Далеко тебе ещё до человека, ох как далеко, – вздохнула тётя Тоня, –  и до Маши далеко, дойдёшь ли? Сил-то хватит с пути не свернуть?
– Дойду! – тряхнул гривой Грид.
– Вот потом и поговорим. А пока – не тронь!
– Иди отсюда, защитница, сам разберусь!
Но после этого разговора он исчез, и больше около Маши его никто не видел. Тётя Тоня, зная настырный нрав парня, со дня на день ожидала, что он объявится, но даже и она ждать перестала.
А Маша надеялась, что он зайдёт в школу или на улице её встретит, но  пропал куда-то Грид – как в воду канул.
   Пролетели зимние каникулы, а с ними и остаток января мелькнул – как один день.
 Прошёл февраль. Зима шла на убыль, всё жарче пригревало днём солнце, все темнее становился снег. А когда подули тёплые  ветра, разрывая в клочья снежное зимнее покрывало, обнажились чёрные, влажные островки сонной земли – проталины. И сразу появились важные, большие, тёмные  грачи.
Они расхаживали по проталинам, раскланиваясь друг с дружкой,  – не виделись целую зиму, соскучились.
Маша часто просыпалась по ночам. Откуда-то, словно из прошлой жизни, доносилось:
 «… весной в гости приезжай, подснежников здесь видимо-невидимо!»   Плакала, и сама себе не могла признаться в том, что тоскует без диковатых карих глаз с золотыми искорками.
Однажды утром, когда она собиралась в школу, тётя Тоня вздохнула вслед:
– Взял, видать, сердечко он твоё, Машенька, крепко взял. Да и держит – не отдаёт.  В лесу он живёт, в отцовской сторожке.  Не хотела я тебе говорить, да вижу, как ты сохнешь, ночами не спишь. Если хочешь, тропинку укажу, только чур, одну не пущу.
– Не надо, –  Маша едва справилась с горячей волной радости внутри, – не надо, если он так решил, значит,  пусть так и будет.
– Смотри, девонька, сама, теперь я тебе плохой советчик, – покачала головой тётя Тоня, а в глубине души порадовалась за Машу – молодец  девка, не чета другим.
   Этой ночью Маша впервые за последнее время спала крепко. Только под утро сон странный приснился. Будто она в одежде белой, льняной, с рушником расшитым идёт по каменистой, выжженной земле, ищет кого-то.
 А кого ищет – неведомо, да и нет здесь ни одной живой души, только камень серо-синий, огромный на краю обрыва стоит, а у камня-то… витязь.               И не понять: живой ли, мёртвый ли. Подошла ближе, ладошкой лба коснулась – живой. Вгляделась – да это же он, Грид.
И проснулась с тревожно бьющимся сердечком, и целый день места себе не находила.
С этого дня стала она ждать. Непонятное, неясное чувство внутри становилось всё сильнее и сильнее, с каждым весенним днём, с каждой набухшей почкой, с каждой новой проталиной.
____________
  …   на миг всё прояснилось. Маша сидела рядышком, словно и не исчезала никуда. Он вспомнил их разговор, и переспросил:
 – Как тебя зовут, я забыл. Повтори.
 – Миланой кличут.
Повторила спокойно, строго, без улыбки.
Знакомый аромат волновал и в то же время успокаивал, до слёз знакомый,  родной.
    Из каких закоулков памяти выплывают запахи детства?  Где хранятся они, где сберегаются. Вспомнился отец – молодой, весёлый и мать – совсем девчонка ещё; косы длинные, до пояса спускаются, в синих глазах лучики солнца пляшут; отец несёт его на руках, а мать идёт рядом, заглядывает отцу в глаза и улыбается.
Он счастлив – он хорошо помнит и никогда не забудет, как это: быть счастливым…
Он знает, как пахнет счастье. А пахнет оно пирогами с черёмухой да грибами, жарко натопленной печью, свежевымытыми дощатыми полами…
А ещё у счастья дух мятно-малинового  кваса да щей наваристых, да топленого молока.
Мать накрывала на стол ближе к вечеру, и  глаза её лучились синью.
А в доме пахло счастьем.
    Но помнится и тот день, когда беда пришла в дом. Потухли  глаза матери, – всё чаще и чаще взгляд её бессмысленно блуждал. Она и на него – на чадо своё ненаглядное –  смотрела, как на пустое место –  не видела; и, наконец, выцвела синь, превратилась в бледно-серую, грязную тряпку. Отец старался бывать дома как можно реже, и его,  не маленького уже, брал с собой в лес. Он навсегда запомнил, как пахнет беда… давно нетопленной печью, сырой и грязной хатой, стойким запахом перегара и чужого крепкого табака – отец никогда не курил.
А вскоре отца не стало…
Убили его прямо в той роще, которую он выпестовал своими руками. И он поклялся, что отомстит. Там, в роще по руке ножом полоснул, и пока руда змейкой сбегала по тощему отроческому запястью, шептал обет. Земля жадная до руды,  впитывала – словно из жил тянула. Да, место там не простое, отец много разного  о нём рассказывал.
Но мстить за отца не пришлось: по осени убийц его под старой берёзой мёртвыми нашли. Прямо на том месте,  где ещё были видны впадины от огромного круга. Потом рассмотрел – в этом же месте руда в землю ушла, когда обет давал…
Что с ними сталось – никто не мог сказать. На первый взгляд – медведь-шатун порвал… Но люди шептались и о месте колдовском, и что отец не простым егерем был, а ведуном – древним богам служил, для этого и рощу возродил; и отомстили за смерть его боги древние.
Грид помалкивал. Многое со временем стало понятно, но ещё больше  было непонятого, необъяснимого.
_________
А голову всё кружил и кружил запах из счастливого времени, в котором он встретил Машу.
 вот же она… Спасти его прилетела, да только выйдет ли у неё. И кличут её теперь  Милана… знал он это имя.  Когда она крикнула вослед: меня Машей зовут, он услышал другой голос, будто ветер выдохнул где-то далеко: Милана…
__________
…только сейчас разглядел, что прижимает она к груди охапку влажных, темно-сиреневых цветов с мохнатыми бархатными стеблями. От них-то и плыл этот аромат, такой непривычный на выжженной чужой земле, тёрпкий, пьянящий, родной…
 – Значит, весна, – обрадовался… сон-трава только весной ранней расцветает… в нашей… роще… Помнишь?
Она в ответ кивнула, бросила цветы, сложила ладошки лодочкой и поднесла к его губам:
 – Пей.
 – Что это?
 – Не спрашивай, просто пей.
 Вяжущий, сладковатый вкус с горчинкой…
 – Сок. Берёзовый…  Видать и вправду – весна. Я ведь хотел дожить до весны?  Теперь и умереть не страшно.
Она обернулась. За спиной никого. Но долетел откуда-то не то крик птицы, не то женский плач: « Уж лучше бы в тюрьму, но жил бы…. всё ты, змея подколодная, вмешалась, из-за тебя он в это пекло попал… на тебе его кровь!»
И на миг увиделось:  небольшая кучка людей у избы с покосившимся крылечком. А у гроба женщина, причитает на всю округу. И девушка светленькая… тоже плачет, только тихо, беззвучно.
Из будущего ли долетел  крик… Из прошлого ли…
– Пойдём. – Взяла за руку и повела мимо синего камня-валуна, мимо серой мазанки, по чужой, выжженной беспощадным белым солнцем, земле… Он удивился, – как легко идти, вот так, когда рука в её руке.
– Открой глаза, – голос её доносился откуда-то изнутри, но всё было слышно. Он увидел смуглые берёзовые ветки, дрожащие капли первого весеннего дождя на них и сиреневое буйство сон-травы на проталинах под берёзами.
– Здравствуй, Владимир, – она поклонилась в пояс. – Имя твоё суть – владеть миром. Вот он – твой мир, – владей!
Слезами заполонили очи.
 – А ты… ты останешься со мной? Зачем мне этот мир без тебя.
 – Не сейчас, – она вдруг стала совсем прозрачной, – мы ещё не раз с тобой встретимся, и однажды я останусь. Но не сейчас.
                                                       Эпилог
   В звенящий капелью, тёплый апрельский вечер, Маша засиделась в школе допоздна. Задумавшись о том, что учебный год кончается, что нужно определяться, как быть дальше, она не услышала, как скрипнула дверь и вздрогнула, когда перед ней на стол, прямо на тетрадь со злополучными планами, легла охапка влажных сиреневых цветов.
– В роще у разъезда их видимо-невидимо.
Гроза окрестных деревень и пригородных электричек, Грид, стоял перед ней, улыбаясь, а в карих глазах его вспыхивали золотистые искорки.
Маша осторожно поднесла к лицу цветы и вдохнула свежий, пьянящий аромат талого снега, проснувшейся от зимнего сна земли, смешанный с тонким запахом цветов. Голова закружилась.  Она увидела, что вместо непослушной львиной гривы, на голове у Володи торчит смешной мальчишеский ёжик.
– И не жаль было волосы срезать? Ты и на себя-то не похож.
– Это верно, –  я теперь другой. В армию я ухожу, вот оно что. Уж сколько раз призывали – всё никак: то драка, то разбой. А теперь всё – точка.
Рассеянно перебирая влажные мохнатые стебли, Маша молчала. Сердце сжалось от предчувствия чего-то тревожного. Сразу вспомнился сон.  Видать не зря такие сны снятся. И камень
 сине-серый, и витязь раненый, и она рядом,  у камня.
 – Хочешь, я тебя в рощу отведу? – Не дожидаясь ответа, он склонился к ней. Золотые искорки  оказались  совсем рядом. Вот так, глаза в глаза, как в омут.  – Здесь недалеко,– услышала она, возвращаясь к реальности, – ты только не бойся меня, ладно?
– Я и не боялась тебя никогда. Я просто за тебя боялась.
Они шли, держась за руки, пока не вышли, наконец, к железнодорожной насыпи. По узенькой тропинке он провёл Машу к поляне, где в густом тумане весенних сумерек, дрожали крупные капли влаги на  смуглых ветвях берёз, а под ними  расстилалось сиреневое  полотнище сон-травы.
– Рощу эту отец мой посадил, –  в подарок, – он говорил чуть слышно, почти шёпотом, – я ведь в апреле родился… Здесь он и погиб,… тоже в апреле… день в день.
– Что это звенит, – прислушалась Маша.
 – Дай руку. – Он приложил её руку к стволу берёзы, и Маша ощутила, как под прохладной шелковистой кожицей дерева что-то пульсирует. – Это сок, берёзовый сок. Гудит, играет… Я сейчас.
Он достал из-за голенища высоких охотничьих сапог складной нож и точным движением сделал аккуратный надрез на стволе. Тотчас же прозрачная влага заструилась по стволу.
 – Ну, что же ты стоишь, пей!
 – Как? – растерялась Маша.
Он приник губами к надрезу:  «Вот так, пробуй… »
Маша осторожно коснулась губами сочащегося надреза и ощутила тёрпкий, чуть сладковатый, древесный привкус.
– Понравилось? – в сумерках глаза его казались совсем чёрными.
– В жизни ничего вкуснее не пробовала.
Он взял горсть талой влажной земли и бережно замазал ранку. Улыбнулся, обнял её и закружил, приподнимая над землёй.
– … Идём, я тебе сторожку отца покажу.
В сторожке было чисто, уютно и пахло какими-то травами.
 – Чай будешь пить? – он хлопотал у маленькой печки. Маше показалось, что он прячет лицо, не хочет взглядом встречаться, но он повернулся к ней, и в карие глаза его стали совсем золотыми – так много искорок вспыхнуло в них. – Я ведь не думал, как живу, пока тебя не встретил. Ми-ла-на. Ты знаешь, что тебя так зовут? Милая … Правда-правда. Это я точно знаю. А уж как в шубе деда Мороза побывал… Стыдно стало перед тобой, да ещё вот перед отцом. Знаешь, какой он у меня был.
– Знаю, – улыбнулась Маша и подошла совсем близко, так, что голова закружилась от золотого мерцания.
    Губы его пахли берёзовым соком, талой водой и примешивалась к поцелую какая-то едва уловимая, тревожная горечь  влажных сиреневых цветов, сон-травы, расцветающей ранней весной одна тысяча девятьсот семьдесят девятого года, в берёзовой роще у разъезда триста сорок третий километр.
Примечания:

* Огонь Сварожич – третьим братом Солнца и Молнии, третьим сыном Неба и Земли для древних славян был именно Огонь.

* Со́н-трава́ (лат. Pulsatílla pátens) — многолетнее травянистое растение, первоцвет.

* Капище — Поляна, окруженная камнями с установленным, как правило, в центре идолом или идолами, являющаяся сакральным местом, предназначенным для ритуалов и обрядов, в том числе жертвоприношения. Также на капище должен быть алтарь, но встречается не всегда.

*  Браслет, надевавшийся поверх рукава, служивший одновременно и украшением и застёжкой – пуговицы появились много лет спустя.

* Я́хонт — одно из устаревших названий красного и синего ювелирных минералов корундов. Соответственно красным яхонтом называли рубин, а «яхонтом лазоревым» или синим — сапфир.

* Желя   —  славянская  богиня печали и плача.  Упоминается в «Слове о полку Игореве».

* Карна  — богиня печали, богиня-плакальщица у древних славян, сестра Жели. Если воин погиб вдали от дома, первой оплакивает его Карна. По преданиям, над мёртвым полем битвы по ночам слышен плач, всхлипыванье. Это богиня Карна в чёрных длинных одеждах выполняет трудную женскую повинность за всех жён и матерей. Др.-рус. «карити» — оплакивать.

* Явь, Правь и Навь — важнейшие понятия устройства мира древних славян. Навь – потусторонний мир, мир мёртвых.

* Доля, Среча, Сряшта, Встреча, Счастье – пряха, помощница Макоши, матери жребия, Ягишна (Голубиная книга, Афанасьев)

* Славянская богиня счастливой любви, весны.

* Ладино Полетье – “молодое бабье лето”, череда святодней, посвящённых Богине Ладе, одни из последних тёплых дней лета. “Бабье лето” – период тёплой сухой погоды в преддверии осени.

* Догода –  славянский бог тихого, приятного ветра и ясной погоды, полная противоположность своему свирепому брату, покровителю ветров Позвизду.

 

* Авсень ( Овсень) – в славянской мифологии бог смены времен года, покровитель пастухов.

* Анчутка – нечистый дух у славян, бес, чертенок.

* Древние славянские божества

* Птицы из мифологии древних славян

* Коляда́ — дохристианский славянский праздник ( 21 декабря), связанный с зимним солнцестоянием, позднее вытесненный или слившийся с Рождеством и Святками. Неотъемлемыми атрибутами праздника являлись подарки, переодевания (ряжение с использованием шкур, масок )

* Ночь матери — это ночь перед днем зимнего солнцестояния. Очень древний языческий праздник.

Главный атрибут праздника – это венок Йоля. Его делают из веток ели в форме круга. Это символ того, что все в мире циклично: смерть и рождение. Венок означает, что все в мире сменяет друг друга, что-то погибает, а что-то рождается. Выбор зеленых веток можжевельника или сосны не случаен, ведь именно этот цвет можно считать символичным началом   возрождения.

* Троян (Траян; Трояк (укр.), Trzy (польск.), Эскулап (лат.)) – славянский бог здоровья, целебных трав, знахарства. Связан с огнем и водою. Покровитель времени и пространства.

*  Изменить судьбу, погубить до срока.

*  Имеет несколько значений: «горькая», «любимая», «желанная», «упрямая» или «госпожа» (древнееврейское).

* Род — древнеславянский единый Бог, создатель всего живого и сущего. Отец Сварога и Лады.

*  Жива — «дающая жизнь», славянская  богиня жизни, она воплощает жизненную силу и противостоит мифологическим воплощениям смерти. В правой руке держит яблоко, в левой — виноград. Жива является в образе кукушки. В начале мая ей приносят жертвы. Девушки чествуют кукушку — весеннюю вестницу: крестят её в лесу, кумятся между собою и завивают венки на берёзе.

*Зевана, Живана –  славянская  богиня утренней зари

Share
Запись опубликована в рубрике Повести, романы с метками , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий