Кофе в бумажном стаканчике, глава первая

Ирина Сотникова

Кофе в бумажном стаканчике, роман

Глава первая

«Я ненавижу этот город! Ненавижу! В нем нет никакой жизни, только унылое деревенское существование… Он давно застрял в девятнадцатом веке, и никто не собирается двигаться вперед. И название дурацкое – Цюрупинск. Что я здесь делаю!?» Мысли молодой девушки, без движения лежавшей в сетчатом гамаке под веселыми зелеными вишнями, были по-настоящему черны.
Она была очень хорошенькой. Смуглое лицо овальной формы с ровным точеным носиком и крупными глазами обрамляли густые вьющиеся темные волосы, кожа ее была чистой, матовой. Да и сама она была вся ладненькая, словно куколка – казалось бы, с такой милой внешностью остается только одно – радоваться жизни и наслаждаться каждым ее днем. Но трагически опущенные уголки губ и глаза, словно присыпанные пеплом, делали лицо девушки похожим на застывшую маску, словно она переживала неизбывное горе и уже не видела из своего глухого состояния никакого выхода.
– Надя, Надюша, донечка, ты где?

Девушка испуганно встрепенулась, словно ее застали за чем-то недозволенным.
– Здесь я, мам.
– Сходи в магазин, хлеба забыли купить.
Надя с трудом освободилась из пут бесформенного гамака и тяжело вздохнула. Сегодня ей исполнилось двадцать три года. Ближе к вечеру придут гости, соберутся кумовья и родственники, отец будет громко провозглашать тосты за ее здоровье, потом все напьются, и гостям станет глубоко безразлично, чьи именины они празднуют. А потом наступит новое утро, и она перестанет существовать, потому что ее существование давно стало невыносимым. Этот провинциальный безликий город давил ее, не давал дышать, каждый день убивал желание к чему-либо стремиться. Он уверенно, безостановочно и беспощадно заставлял ее становиться такой же, как все его остальные его жители. Девушка сопротивлялась изо всех сил, но именно сегодня ее сопротивление закончится навсегда, потому что оно было бессмысленным. Кошка никогда не станет тигрицей, а воробью не понять высоту парения орла. Утром бывшая именинница проснется смиренной и равнодушной. Боль уйдет. Но до этого времени надо как-то дожить. Всего сутки.
Надя направилась в дом, к матери.
… В ближайшем магазине была очередь. Хлеб только привезли из пекарни и, еще горячий, быстро выгружали на прилавок, грубо швыряя деревянные лотки, словно мешки с мукой. Девушка вяло подумала, что нехорошо так равнодушно обращаться с горячим хлебом, остановилась и стала ждать, рассматривая витрину соседнего мясного отдела. «Интересно, папа купил колбасы для оливье? Если не купил – не страшно, придется сходить еще раз. Всё равно день едва тянется». При мысли об отце на ее душе как-то потеплело, словно повеяло мягким майским ветерком из открытой настежь двери магазина.
Вдруг ее внимание привлек горячий шепот где-то в конце очереди за спиной – говорили явно о ней.
– Вон, смотри, смотри, порченая явилась…
– Где, где?
– Да вон, смуглая, кучерявая… Смазливая такая… Впереди стоит.
– Что, так и ходит в девках?
– Да кому она такая нужна такая? У ее одноклассниц уже по двое детей бегают, а она всё гордится. Принца ждет. Или короля. Да только откуда тут у нас король? Отродясь не было. Вот бы ей кто спесь сбил! Вся в отца!
– Да собьют. Все равно даст кому-нибудь. Зов природы не перешибешь. А тогда и посмотрим, что она запоет.
Местные сплетницы, не стесняясь, обсуждали Надю Головенко, вся очередь заинтересованно слушала, за прилавком полным ходом шла суета с хлебом. Наде вдруг показалось, что едва ползущее время вздыбилось, взорвалось на молекулы и остановилось окончательно. Она вспыхнула, к горлу подкатилась жгучая волна, готовая вот-вот выплеснуться наружу черным ядом и уничтожить ее и всех тех, кому не повезло находиться рядом. Она резко развернулась на каблуках и деревянным шагом вплотную подошла к сплетницам. Та, что похудее и ниже ростом, отшатнулась и спряталась за спину своей более крупной приятельницы, совершенно опешившей от такого неожиданного поворота.
– Надюша, да ты что… Мы так, не о тебе… О м-моей родственнице… Катьке.
Вид у женщины стал жалкий, очередь осуждающе загомонила, и Надя, не сказав ни слова, пулей вылетела из магазина. Забежав за угол пятиэтажки, она громко разрыдалась и бросилась прочь – подальше от центральной улицы, полной знакомых и полузнакомых соседей. Замедлила шаг она только ближе к дому, когда ноги начали подкашиваться от быстрого бега, а горло сдавило так, что невозможно стало дышать. Остановившись возле высокого вяза, она прижалась к нему боком и постепенно отдышалась. «Все, хватит! Еще чье-нибудь гадкое слово, и я сойду с ума. Надо уезжать отсюда немедленно, пока еще есть силы. В конце концов, никто меня не держит, только моя неуверенность в себе. И страх. И дурацкая любовь к родителям, которая им совершенно не нужна – своей хватает. Не будет этого больше!»
Надя встряхнула густыми волосами, выпрямилась. Решение, до последнего момента не смевшее постучаться в душу, раздираемую сомнениями, пришло внезапно и сделало ее одержимой. Девушка вернулась в тот же магазин, из которого сбежала со слезами на глазах, спокойно рассчиталась за хлеб, купила колбасы, улыбнулась знакомой продавщице и не торопясь направилась домой. Как прошло празднование ее двадцати трехлетия, она не запомнила. Уставшая до предела, Надежа заснула в тот же момент, когда после проводов гостей и мытья посуды ее голова коснулась подушки. А утром у нее началась другая жизнь.
Замечательное время – детство! Светлое и чистое, оно способно наградить маленького человека неугасимым источником внутренней энергии, который сможет осветить не только его будущую жизнь, но и, возможно, кого-то рядом, кто в этом особенно остро нуждается. Конечно, бывает и по-другому – отношение родных может лишить ребенка радости, год за годом превращая его в сухое бездушное существо. Но маленькой Надюшке Головенко повезло больше других. Взлелеянная любовью родителей, девочка благополучно выросла в малоизвестном городке с труднопроизносимым названием Цюрупинск, утопавшем в вишневых садах на юге Херсонщины, и даже не подозревала, что за границами ее уютного мироустройства бьется бурным потоком совсем иная жизнь – совершенно незнакомая, сложная и крайне нелегкая.
Похожий на тысячи таких же небольших южных городов, Цюрупинск был тихим, пыльным и традиционно провинциальным. К счастью для жителей, здесь был расположен один из самых крупных консервных заводов – выстроенный еще после войны, модернизированный десяток лет назад и обеспечивавший стабильным заработком добрую половину жителей города. Кроме того, постоянно трудились всевозможные пекарни, рыбные артели, парикмахерские, мастерские и прочие маленькие частные предприятия, худо-бедно поддерживающие деловую жизнь городка. Остальная половина жителей каждый день уезжала на работу в Херсон, чтобы возвратиться к вечеру до предела уставшими и недовольными тем, что с раннего утра снова придется куда-то ехать.
Жизнь в Цюрупинске была неторопливой и по-сельски однообразной. Она оживала весной, с наступлением садово-огородного сезона, и сбавляла темп с приходом холодов и песчаных бурь. Бережливые горожане трепетно относились к урожаю и не давали себе покоя, пока последняя ягода не была определена по назначению – закатана, заморожена, перетерта с сахаром. Особенно любимы здесь были вишни. Они росли по всему городку, куда падали на землю косточки, обильно плодоносили, закрывали дома от палящего солнца. Когда приходила пора, считалось дурным тоном не выйти с ведром в вишневый садок и не покрасоваться перед соседями собранными ягодами, словно вишни были щедрой данью матери-природе, которую горожане всячески старались ублажить.
Личная жизнь горожан, где все давно друг друга знали в лицо и являлись близкими и дальними родственниками – кумовьями, сватьями, крестными и крестниками – проходила в миру. Например, тридцатилетнего сына тети Любы, соседки семьи Головенко, за пьянство корили всей улицей, считая своим долгом воспитывать, но и не чурались пропустить с ним стопку по праздникам. Самих Головенко в городке недолюбливали. Но если бы ту же тетю Любу спросили, в чем это выражается, она бы ответить не смогла, втайне осуждая их за то, что слишком сдержанна была Надюшкина мама в разговорах о делах семьи, слишком горяч был ее муж в суждениях о политике и начальстве. Впрочем, криминала в этом не было никакого – против местных правил они вроде бы и не шли, хотя Надин отец всегда поступал по-своему. Это раздражало, но с этим мирились – слишком важную должность он занимал, слишком многие от него в округе зависели.
Маленькая Надя хорошо запомнила историю с забором, в один момент отделившим владения тети Любы и спрятавшим их собственный двор от ее нескромных взглядов. Так уж повелось, что в их районе на краю городка, застроенном старыми одинаковыми домиками под двускатными крышами, было принято хвалиться перед соседями чистым двором, который надо было демонстративно подметать каждое утро – и чтобы непременно одобрили, дали знать, что видели. Если установленный порядок нарушался, начинались вопросы, и попробуй не ответь! Тут же сыпались нравоучения, подкрепленные местными суевериями – мол, нехорошо! Еще дед с бабой так делали, а если по-другому, непременно быть беде. Так произошло однажды и с Надиной мамой. После язвительных замечаний тети Любы по поводу неубранного двора и слез матери, которые отец переживал крайне тяжело, девочка, вернувшись на следующий день со школы, с удивлением обнаружила высокую кучу  строительного камня возле их старенького штакетника. Добротный забор был поднят за неделю. Тетя Люба, лишенная возможности наблюдать за жизнью соседей, наконец, угомонилась, Надину маму задевать перестала. И затаила глубокую обиду.
Каждый год после первых летних ливней Головенки отправлялись на машине в степь, и если везло, находили там поляны с шампиньонами – собирали корзинами, везли домой, чистили, мариновали. А вечером мама обязательно жарила на огромной сковороде картошку с грибами и луком, и этот чуть сладковатый насыщенный запах казался девочке самым упоительным, а семейный ужин в этот вечер был самым лучшим ужином в мире.
Надя обожала июньскую степь, напоминавшую ей необъятных размеров зеленое покрывало, затейливо вышитое перелесками, взгорками, овражками. В начале лета в степи было особенно нарядно – васильки и маки расцвечивали ее яркими пятнами, невидимые жаворонки без устали звенели в высоком чистом небе. Воздух был пряным, с запахами полыни и чабреца. Его хотелось вдыхать очень глубоко, словно аромат чудодейственного настоя, сваренного доброй чародейкой-природой. Девочке нравилось разглядывать далекий ясный горизонт, за которым, как ей думалось, скрывались удивительные страны, а в них диковинные города, где люди были непременно счастливы. Тяжелые, кипенно белые облака представлялись ей дворцами неизвестных королевств, волшебно парящими в воздухе, и она искренне верила, что жизнь в них текла по иным, магическим, законам – как в книгах о Гарри Потере.
В июле лето вступало в полную силу, расцветала дикая ромашка, щедро укрывая степь белым ковром. Ее обильное цветение длилось почти месяц – до невыносимо жаркого засушливого августа, хозяевами которого становились бессмертники вперемешку с полынью и колючим синеголовником. К этому времени влажное разнотравье высыхало на корню, обнажая редкие приземистые кусты, груды камней и скальные пороги, степь превращалась в пустыню – до первых осенних дождей, когда, невзирая на похолодание, вездесущая трава снова выпускала из земли свои живучие стрелки. Кругом становилось уныло, собирать в степи было нечего – ни горькой полыни и чабреца, ни лечебной ромашки, настоем которой лечили почти все болезни, ни белых плотных шампиньонов. Только фургончики с продуктами да местные машины изредка курсировали по проселочным дорогам между деревнями, стараясь не застрять в распутице и как можно быстрее спрятаться на спасительных стоянках. Осень укрывала уставшую от жары степь мягкой прохладой, застилала утренними туманами, меланхолично сыпала мелким дождем, заставляя людей прятаться в домах.
Зима приносила с собой сырость, непролазную грязь, выматывающие душу стылые степные ветра, заносившие огороды песком с Днепровских плавней. Консервный завод работал вполсилы, дороги становились  полупустыми, и только поезда деловито перекликались гудками, напоминая, что затишье это временное – до первых теплых дней. От безделья соседи гостили друг у друга, сплетничали, делились новостями, обсуждали политику и местное начальство. Это скрашивало невыносимую скуку, позволяло быстрее проживать слякотные дни. Потом наступала весна, зацветали вишни, и все начиналось сначала.
Подрастая, Надюшка считала такой порядок вещей неизменным и не понимала, как может быть по-другому. И вишни, и зловредная тетя Люба, и вечные лужи зимой гармонично вписывались в ее картину мира, не вызывая никакого внутреннего диссонанса. Жизнь виделась ей простой и замечательной, а о будущем она не задумывалась – оно казалось ей непередаваемо далеким и абсолютно нереальным, как еще не придуманный роман.
Василий Алексеевич Головенко – начальник гаража консервного завода – был в городке непререкаемым авторитетом. Его не любили за крутой характер, но уважали за мастерство и высокую ответственность. Слово свое он всегда держал, спуску разгильдяям и пьяницам не давал, план его отделение всегда выполняло, машины были в порядке, лентяи и воры рядом с ним не задерживались. Зато тех, кто любил работать и хотел зарабатывать, он всячески поддерживал. На заводе, где он работал, хорошо помнили случай, когда Василий встал горой за пожилого мастера, которого хотели отправить на пенсию по возрасту, а молодого на его место не взял. Отвергнутый кандидат написал жалобу, но Василий порвал ее прямо в кабинете директора, заявив, что уйдет восвояси вместе с Михалычем – так звали пожилого токаря. Скандал тогда замяли, а вскоре выяснилось, что молодой кандидат оказался вором – на автосервисе, куда он устроился, менял новые запчасти на старые, отработанные и продавал их по второму разу.
Смуглый, невысокий, подвижный, он никогда не сидел без дела – в любую свободную минуту что-то мастерил, вычерчивал, устраивал в собственном саду каменные горки, идеи которых выискивал в журналах по дизайну приусадебных территорий. Однажды он соорудил из круглых булыжников, закрепленных друг на друге, настоящий фонтан, которому Надина мама радовалась, как ребенок. Скамья, стол и барбекю из белого кирпича, возведенные рядом, ничем не отличались от заграничных с красочной рекламной фотографии. Соседи приходили в гости, смотрели, громко удивлялись, ахали, хвалили, а Василий гордо показывал проект и многословно объяснял, как это делается, совершено уверенный в том, что его фонтан в городке так и останется единственным. Впрочем, он не ошибался – склонности к садовым экспериментам местные жители, привыкшие к неспешному существованию, не проявляли.
Свою дочь Василий с детства приучил много читать, увлекая собственным примером. Иногда, перечитывая одну и ту же книгу, они начинали завзято спорить. Василий Алексеевич всегда был на стороне правильных персонажей, а Надюшке хотелось понять, что заставляло действовать плохих героев. Она пыталась взросло рассуждать о причинах их поступков, но отец мягко останавливал ее. По его словам, книги для того и были написаны, чтобы научить различать, где плохое, а где хорошее, и заранее научиться избегать беды. Он приводил ей в пример персонажей из «Властелина колец», пространно объясняя свое понимание их действий. Девочка пыталась возражать, говорила, что человек не может быть изначально плохим, как, например, несчастный Горлум. С людьми часто происходит беда, потому что на них так или иначе действуют происходящие вокруг события – например, тетя Люба такая злая, потому что ее сын пьет. Отец советовал ей не лезть в психологические дебри, говорил, что ей об этом думать рано. Она с ним, в конце концов, соглашалась, но про себя думала, что после школы обязательно будет изучать психологию, чтобы разобраться в этих сложных вопросах.
Иногда по вечерам они играли в шахматы. Надя, обладая отличной памятью, легко просчитывала свои ходы, ей было несложно объявить отцу шах и мат. Алексей Васильевич не думал о дочери как о достойном противнике, и торопился. Проигрывая, он  искренне сердился и настаивал на новой партии. Надя легко соглашалась, поддавалась, и его хорошее настроение быстро восстанавливалось. Для девочки, которая не считала шахматы серьезной игрой, это было важнее всего. Все-таки отец в семье был главным, а главному оставаться в проигравших  нехорошо.
Но самое большое удовольствие она получала, когда отец сажал ее за руль своей белой «семерки», и они уезжали в степь. Там они катались по пустым проселочным дорогам, сколько душе было угодно. На прямых участках она разгонялась до шестидесяти километров и, заливаясь хохотом, громко, не стесняясь, кричала в открытое окно:
– Эге-геей! Я еду быстро! Смотрите все!
Отец смеялся вместе с ней, тоже кричал, махал рукой, словно кто-то издалека мог его видеть:
– Молодец, Надюха! Никогда ничего не бойся! Всегда крепко держи руль!
– Хорошо, папа!
Так, дурачась, они ехали до ближайшей деревни и, счастливые, возвращались домой. Заезжала во двор Надя самостоятельно, сама загоняла машину в гараж и гордо отдавала отцу ключи.
Как-то раз тетя Люба, поднявшись на цыпочки, неодобрительно выглянула из-за нового забора и начала выговаривать:
– Что же ты, Василий, делаешь? Ей вязать да шить надо учиться, а ты ее, такую несмышленую, за руль сажаешь! Не парень ведь! Девушка растет!
– Замолчи, Любаня, не лезь не в свое дело. Чему хочу, тому и учу. Иди домой, там командуй!
Тетя Люба обиженно убралась прочь, а отец недовольно заворчал под нос:
– Вот прицепилась! Да что ж ей наше вождение так не нравится?
Вязать и шить Наде точно не хотелось, она опасалась, что тетя Люба своими железными доводами о женском предназначении убедит отца занять дочь домашним хозяйством, и тот перестанет кататься с ней по степи. Но этого, к счастью, так и не случилось. У Василия Алексеевича всегда было собственное мнение, к советам соседки он особенно  не прислушивался, считая, что навыки вождения его дочери обязательно пригодятся.
Однажды Надя недоверчиво спросила:
– Папуля, ну книги и шахматы – понятно. А если у меня машины не будет? Я же все забуду, придется учиться заново!
– Пока ты со мной, не забудешь, машина под боком. А вообще, дочка, в жизни всякое бывает.
– Как это?
– Мы не знаем, что нас ждет завтра. Вот представь себе – у тебя неожиданно появился собственный автомобиль, а ты не умеешь водить! Вместо того, чтобы сесть за руль и ехать, придется учиться, ждать. Обидно! Подожди, ты у меня еще права получишь!
– Папа, ты оптимист! Ну откуда у меня будет автомобиль? – она тогда ответила весело, с задором, понимая, что отец ее поддразнивает.
Он пожал плечами:
– Ну, не знаю. Всякое может случиться – и плохое, и хорошее. А я просто предусмотрительный. Хочу, чтобы у тебя было поменьше проблем в будущей жизни.
Надя была искренне благодарна отцу за заботу, боготворила его и твердо знала, что он не подведет. Эта уверенность избавляла от тревог о будущем и позволяла жить в безмятежном неведении – до тех пор, пока она не начала взрослеть.
Как бы отец Надю не баловал, сколько бы времени не проводил с единственной дочерью, главным человеком для него оставалась жена Галина Борисовна. Выше на полголовы, необыкновенно красивая, крупная, белокожая, медлительная, она смотрела на мужа с немым обожанием, советовалась с ним во всех делах, никогда не спорила. Напоминавшая большую беззащитную девочку, Мусечка, как он ласково ее называл, интересовалась только его жизнью, полностью растворяясь в заботах о семье. А Василий делал все возможное, чтобы она радовалась: помогал по огороду, мастерил мебель в доме, развлекал, дарил подарки – словно опасался, что жена к нему может внезапно охладеть, и делал возможное и невозможное, чтобы этого не случилось.
Он постоянно придумывал ей разные забавные имена – «птенчик», «галчонок», «моя крошка», но чаще всего называл «малышкой Одри» – в честь героини любимого ею фильма «Завтрак у Тиффани». Надюшке было смешно – ее крупная мама мало была похожа на птенчика или крошку, но отзывалась на эти имена так, как будто они заранее с отцом между собой обо всем договорились. Как-то раз, вернувшись со школы раньше обычного, девочка случайно увидела, как он, сильный и жилистый, прижал маму к столешнице возле плиты в кухне, крепко обнял большими руками, задрал халат на молочном бедре, стал напористо целовать ее запрокинутое лицо, неестественно прижимаясь к ней всем телом. Хуже всего было то, что мама, вместо того, чтобы спасаться, обхватила его за шею руками и, тяжело дыша, отвечала такими же горячими поцелуями.
Надя тогда жутко испугалась, уверенная, что отец делает с беззащитной мамой нечто запретное, и в ужасе выбежала из дома на улицу. Тихонько прокравшись за калитку, она целый час гуляла по проулку, потом вернулась в дом, осторожно позвала маму, уверенная, что больше никогда не увидит ее. Но мама вышла к ней довольная, стала ласково спрашивать, как дела в школе. Обескураженная, Надя весь вечер пряталась в своей комнатушке и жаловалась на головную боль, ночью плохо спала, ей снились кошмары. После долгого откровенного разговора с бабушкой, к которой девочка на следующий день зашла после школы, она стала делать вид, что не замечает странных родительских отношений, пугающих отцовским напором и маминой податливостью. Заставая их целующимися, она старалась тактично не обнаруживать своего присутствия, и тихонько исчезала из дома. А возвращаясь со школы, долго возилась в коридоре, хлопала входной дверью, будто не могла ее закрыть, кричала в комнату, что пришла. Скоро это вошло у нее в привычку, и родители были благодарны за это.
Чем взрослее Надя становилась, тем чаще рядом с ними она ощущала себя лишней, будто мешала им. Все меньше и меньше времени проводил отец с дочерью, будто она резко подурнела, лишившись своего детского очарования, перестала быть ему интересной. Это обижало Надю очень глубоко, словно он по непонятной причине отверг собственную дочь. Но разве можно было обижаться на папу?
…К семнадцати годам Надежда смирилась с положением вещей в семье, осознав, что так было всегда. Будучи маленькой непосредственной девочкой, жившей в мире собственных фантазий, она не замечала родительской страсти. Но пришло время, и все резко изменилось. Словно бабочка, тяжело вылупившаяся из теплого уютного кокона, она из наивного ребенка превратилась в молодую застенчивую девушку, с болью осознав себя в ином мире чувствований, ей пока не ясном. Единственное, что она вынесла из своего пока небольшого опыта наблюдения за родителями – осознанное недоверие к возможности найти себе пару. Ей очень хотелось, чтобы парень смотрел на нее с таким же немым обожанием, как отец на мать, но понимала, что это маловероятно. Их непостижимая взрослая любовь казалась Наде особенной, единственной на тысячу пар. Ей до таких чувств было еще очень далеко, а других отношений она уже не хотела.
Привычно качаясь в гамаке в тени зеленых шелестящих вишен, она лениво мечтала о том, что хорошо было бы полюбить так же самозабвенно, как родители. Красотой девушку природа не обидела, наградив гибкой фигурой, чистой смуглой кожей и копной длинных вьющихся волос. Глаза, нос, губы были у нее самыми обыкновенными, зато брови выдались сказочные – темные от природы, чёткой изогнутой формы. Мечта, а не брови, как говорила соседская тетя Люба. Длинные густые ресницы, обрамлявшие темно-ореховые глаза, даже не надо было красить – такие они были черные, в тон бровям. Надя и не красила, равнодушно относясь к собственной внешности – зачем нужна красота, если ее никто не замечает? Но если бы дело было только во внешности! Ей думалось, что должно было быть что-то еще – едва ощутимое предчувствие судьбы, указывающее на то, что где-то там, в будущей жизни, обязательно встретится ее единственная любовь. Но она будет не такой, как у родителей, а собственной, отличной от всех, совершенно необыкновенной и волшебной.
Увы, ничего Надежда не ощущала, кроме полного безразличия к противоположному полу и глухого, подспудно растущего раздражения по отношению к родителям. Отец, представлявшийся ей в детстве чуть ли не героем, стал видеться жалким в своей запоздалой мужской страсти. А мамина податливость вызывала отвращение. Это гаденькое ощущение делалось все более невыносимым, мешая любить родителей и доверять им так же безоговорочно, как раньше. Детство с его ясностью покинуло Надю безвозвратно, но взрослеть ей не хотелось категорически, потому что она не знала, что в этой новой действительности делать – может, оставить родителей в покое и попробовать влюбиться самой? Или придумать что-то иное, что спасет от всей этой внутренней неразберихи?
В последнем классе школы Надя Головенко твердо решила навсегда уехать в Крым – подальше от родителей с их запоздалым влечением друг к другу. Там поступить в университет, а потом найти работу, остаться жить в Симферополе. Почему именно в Крым? Во-первых, это было хоть и недалеко, но все же за морем. А во-вторых, море там было везде, со всех сторон. И настоящие горы, и каньоны с водопадами. Однажды Головенки ездили летом отдыхать в Алушту, и этот уютный курортный городок произвел на девочку неизгладимое впечатление. Особенно ей запомнилось кофе в бумажном стаканчике, которым отец угостил ее и мать, когда они любовались морем на краю длинного причала. Терпкий аромат сладкого кофе, перемешавшись с запахами водорослей и морской волны, стал для Нади олицетворением настоящего счастья и свободы. Очень хотелось пережить это ощущение снова, и она стремилась к своей мечте всей душой. Это стремление дарило ей устойчивую надежду вырваться из замкнутого круга навязчивых семейных отношений и обрести полную свободу от условностей и ограничений маленького городка.
Правда, родителям о Крыме она решила пока не говорить, зная, какую бурю эмоций это у них вызовет. В конце концов, на первое время подойдет и Херсон. А в Алушту она съездит обязательно, когда станет самостоятельной. И обязательно выпьет кофе на причале. Именно в бумажном стаканчике.
Накануне выпускного бала, которым местная администрация помпезно называла убогое школьное мероприятие с вручением аттестатов, тридцативосьмилетняя Мусечка родила Мишку. Требовательно орущий младенец полностью перекроил семейную жизнь семьи Головенко, заставив их всех буквально на ходу приспосабливаться к новым обстоятельствам. Покинуть родителей Надя теперь не могла – маме, тяжело пережившей поздние роды, нужна была помощь. Два месяца они с ней по очереди носили на руках, баловали, тетешкали, убаюкивали капризного малыша, который постоянно кричал и с чисто мужской страстью присасывался к набухшим грудям, постоянно требуя молока.
Василий Алексеевич был непередаваемо счастлив: суетился, громко говорил, возбужденно жестикулировал. Улыбка не сходила с его помолодевшего лица. По вечерам и выходным он с энтузиазмом стирал, гладил, жарил картошку или яичницу – ничего другого он готовить не умел – и убирал дом. Иногда по ночам лично укачивал на руках своего долгожданного наследника, когда Надя с мамой особенно сильно уставали, и на работу уезжал сонный. Досыпал он в гараже, где сотрудники старались его не беспокоить, снисходительно посмеиваясь над поздним отцовством. Несколько раз приходила помогать бабушка, мать отца, но у Мусечки с ней были натянутые отношения, и посещения свекрови положение не спасли.
Когда маленький Мишка стал самостоятельно держать голову, получил долгожданный прикорм и немного утихомирился, стало легче, жизнь потихоньку наладилась. К концу августа на семейном совете Головенки решили, что Наде надо временно, хотя бы на пару лет, устроиться на работу, пока Мишка подрастет. Учеба родителям была теперь не по карману, они попросили дочь подождать и помочь им собрать деньги на поступление. Она согласилась, выбора не было.
После разговора отца с директором консервного завода девушку приняли на должность помощника секретаря и попросили не мешкая выйти на работу. Сезон был в самом разгаре, огромный завод работал без выходных, машины, груженные овощами и фруктами, приходили на переработку круглосуточно. К новому рабочему ритму Надежда привыкала долго и тяжело. Приходилось рано вставать, целый день проводить в конторе, с трудом вникая в новую работу. Еще тяжелее ей было признать, что придется провести в смертельно надоевшем городке с хорошо налаженной, но примитивной жизнью не одну тоскливую зиму. Смирившись со своим вынужденным положением и клятвенно пообещав себе любыми способами вырваться из родного захолустья, Надежда со временем втянулась в рабочий график. Часть зарплаты она стала откладывать на поступление в университет, остальное отдавала маме.
Иногда, в минуты отдыха, она рисовала на листках бумаги себя – на причале, с бумажным стаканчиком в руках, из которого тонкой струйкой поднимался пар. На горизонте маячили парусники, надо головой летали чайки. Однажды такой рисунок нашли молодые сотрудницы, работавшие с ней в одном кабинете, посмеялись над ней.
– Да куда тебе море? Мы тут головы не поднимаем, а ты все в мечтах…
– Ага, еще и яхты нарисовала… Ты что, лучшей жизни хочешь?
Надя тогда ничего не ответила, рисунок порвала. Что на них было обижаться? У обеих мужья-алкоголики, по трое детей. Но рисовать не перестала, пряча рисунки в самый дальний ящик стола в своей комнате. Правда, со временем, на них стал появляться еще один персонаж – где-то вдалеке маячила неясная фигура того, кто, возможно, встретит ее на этом причале, когда придет час. Но приблизить его к себе Надя никак не могла, ибо совершенно не представляла себе, каким он должен быть. Похожим на отца? Однозначно нет – ее отцу нужна была только такая женщина, как ее бессловесная мама, а Надя бессловесной не будет. Тогда каким?
Прошел год, потом еще один и еще…
Каждое утро, просыпаясь, Надежда открывала глаза и вспоминала о том, что она дома, в своей девической комнатушке. Она искренне умоляла ангелов-хранителей сделать что-нибудь такое, чтобы родители, ее, наконец, отпустили, но ангелы-хранители не слышали. Один раз, когда она заранее, никого не предупредив, купила билет на автобус в Херсон, папа попал в больницу с аппендицитом. Билет пришлось сдать. Мама, узнав об этом, горько расплакалась, обвинила дочку в черствости. Надя промолчала, решив про себя, что в другой раз, отстаивая свое право на поступление, она сделает это открыто. Но на следующее лето неожиданно поломалась машина, все деньги пришлось потратить на капитальный ремонт мотора – новая Головенкам оказалась не по карману, а совсем без машины жить было невозможно.  Время было упущено, она снова никуда не поехала. За эти годы Надя окончила заочные экономические курсы, получила водительское удостоверение, стала ездить вместо отца по делам. Обязанности по посещению детской поликлиники с Мишкой и покупке продуктов вечно занятый Василий Алексеевич с облегчением переложил на Надины плечи, относясь к ней теперь, как к взрослому члену семьи, и все свое внимание переключил на маленького сына.
Заполненные деловой суетой долгие рабочие часы разбавляли заботами тоскливо тянущиеся стылые дни, особенно в межсезонье. Надя нумеровала и подшивала документы в архиве, считала склад, приходовала и списывала готовую продукцию. Она легко запоминала номера служебных автомобилей, фамилии водителей, быстро вписывала их в путевые листы, когда подходило время отгрузки. Директор Иван Афанасьевич, встречаясь с ней в коридоре конторы, шутил, что с такими способностями она скоро станет его замом по коммерции. Надежда весело с ним соглашалась, но про себя думала, что ни за какие деньги на этом производстве работать не будет. У нее была мечта о Крыме, но ни с кем, даже с родителями, она не хотела делиться, опасаясь насмешек.
Шло время. Каждый прожитый в Цюрупинске день лишал Надю уверенности в себе. Она задыхалась в стоячем воздухе родного города, понимая, что еще чуть-чуть, и ей не хватит решимости разбить сонное благополучие налаженного семейного быта. А через пять-десять лет, окончательно смирившись, она станет похожей на соседскую тетю Любу – грудастую, горластую тетку необъятных размеров, напоминавшую бочонок с ногами.
Но тревожно было не только Наде, сильное беспокойство испытывала и мать. Однажды, улучив удобный момент, когда они вместе занимались хозяйством, Галина Борисовна осторожно намекнула дочери на то, что хорошо бы ей завести собственную семью, а не возиться с маленьким братом.
– Доча, ну посмотри, уже все с мужьями, у меня давно мог бы быть внук.
– Мам, тебе Мишки мало? И так еле живая ходишь.
– Да не в этом дело! Тетя Люба говорит, что на тебя все пальцем показывают.
– Ну и пусть показывают, в нашей городской деревне выходить замуж бессмысленно, а за кого попало я не пойду. И детей рожать от кого попало не буду.
– Значит, останешься старой девой.
– Значит, останусь.
После этих слов Надя обняла свою маму очень крепко:
– Не бойся, мамуль, старые девы не так уж и плохи. Буду тебе помогать воспитывать Мишку.
– Зря ты так, доча. Не нужно выделяться.
– Нужно, мам, если я так хочу. Это моя жизнь. Мнение тети Любы меня не интересует.
– Ты вся в отца, такая же упрямая!
Галина Борисовна обиделась, отвернулась, стала похожа на большую нахохлившуюся птицу. В ее глазах застыла боль, будто она, будучи счастливой, чувствовала вину за то, что у дочери такого счастья нет. Надя не могла ей объяснить, что ее счастье не в захолустном Цюрупинске, и жизнь у нее будет другой – не похожей на родительскую. Подождав несколько минут, когда мать перестала дуться, дочь поцеловала ее, уговорила улыбнуться, убедила в том, что обязательно все будет хорошо. Та ей поверила и успокоилась – до следующего разговора с тетей Любой.
Так незаметно промелькнули пять бесконечных лет.
За эти годы Надежда превратилась из простодушной выпускницы школы с мечтательным взглядом в замкнутую немногословную девушку. Свободное время она проводила в собственной комнатушке за книгами, с отцом за шахматами или в хлопотах по саду – домашнее хозяйство девушка не любила, с удовольствием предоставляя возможность управлять домом матери. Семейная жизнь Головенок неспешно катилась по наезженной колее, но в отношениях Нади с родителями появилось незримое напряжение. Выражалось оно в нежелании обсуждать с ними общие дела, словно это было ей давно не интересно.
Когда в начале мая Наде исполнилось двадцать три года, последней каплей стал подслушанный в хлебном магазине разговор местных кумушек. За спиной, в очереди, краем уха она выхватила обидное слово «порченая». Так в городке называли одиноких девушек или женщин, которые держались в стороне, ни с кем не водили дружбу, замуж не выходили. Почему-то здесь считалось, что нужно обязательно хоть какое-то время жить вместе с мужчиной, пусть даже агрессивным алкоголиком, и заботиться о нем, полностью испив чашу собственного горя до дна. В противном случае женщину осуждали, считая ее слишком разборчивой. Для Нади такая перспектива казалась кошмарной. Любые отношения, унижающие женское достоинство, виделись ей грязными и порочными. Она не собиралась приносить себя в жертву общепринятому мнению.
На следующий вечер после дня рождения, за ужином, Надежда очень спокойно, почти бесстрастно, сообщила родителям о своем решении уволиться с завода и сдавать экзамены на факультет экономики. Впервые за долгое время кажущегося спокойствия в семье Головенко состоялся крайне бурный разговор. Отец недовольно ворчал, что дочь не знает, чего хочет, потому что у нее есть все – дом, работа, образование. Мама ему слабо возражала, утверждая, что Надя одинока, ей срочно надо замуж, образование и работа здесь ни при чем. Надежда возбужденно фыркала и спрашивала, уж не на аркане ли мать притащит ей жениха? На это отец отвечал, что дочь и сама могла бы побеспокоиться о себе, а не сидеть над глупыми книгами, что она вбила себе в голову бог знает что, мечтает черт знает о чем, стала совсем странная, не от мира сего. Надежда резко ответила ему, что он сам ее этому научил. Отец обиженно замолчал и задумался.
Мишка смотрел на них, сидя в углу на табуретке, грыз пряник с повидлом и настороженно удивлялся, не понимая, радоваться происходящему или, на всякий случай, зареветь. Впервые при нем взрослые так громко разговаривали, энергично размахивая руками. Уходить из кухни он не собирался, ему было интересно.
– Ты вообще куда надумала? В Херсон, надеюсь? – отец спросил с плохо скрываемым сарказмом, словно уже готов был смириться с ее решением, но категорически не хотел признавать победу дочери над собой.
– Нет, в Крым, в Симферопольский университет.
Отец от неожиданности закашлялся, а мама открыла рот.
– В Кры-ым? Но туда ехать двести пятьдесят километров!
– Я уеду в Крым. И буду жить в Симферополе, – она проговорила эти слова тихо, но настолько четко и веско, словно уже наперед знала свое будущее.
Отец отчаянно махнул рукой:
– Уезжай!
– Как уезжай?! – мама горой поднялась из-за стола и посмотрела на мужа широко открытыми глазами, – Вася, да куда она поедет-то?!
– Все, Муся, разговор закончен, хочет – пусть едет хоть на Аляску, – он добавил в сердцах нечто крепкое, матерное и ушел в спальню, громко хлопнув дверью.
Мать отправилась за ним и не вернулась. Надя, подождав некоторое время, покормила брата, повела его спать, прочитала сказку про трех поросят.
Когда она выходила из спальни, Мишка вдруг ее позвал – осторожно, словно проверял, откликнется или нет:
– Надь!
– Что?
– Ты уедешь?
Она вернулась к нему, села на кровать, погладила по светлым, как у матери, волосам, поправила одеяло.
– Уеду, мой хороший.
– А ты будешь ко мне приезжать?
–  Обязательно!
– Хорошо, тогда уезжай, – Мишка, успокоенный, отвернулся к стене.
Глядя на его нежный розовый затылок, Надежда внезапно расстроилась – будто маленький брат единственный из всей семьи дал ей позволение на исполнение мечты. Она не понимала причину жесткого сопротивления родителей и думала, что это, возможно, связано с нежеланием матери с ней расставаться: слишком она привыкла к дочери, нуждаясь в ежедневной поддержке. Но что было такого печального в этом расставании, если у нее оставались рядом муж и сын? А, может, причина была более глубокой, не ясной ей самой? Страх потери, например? А может, что еще хуже, она втайне боялась отца и не хотела оставаться с ним одна? Нет, не похоже. Тогда что?!
С этими мрачными мыслями девушка уснула далеко за полночь, ей приснился кошмар – будто ушла она от родительского дома в серую зимнюю степь, а навстречу ей внезапно пополз густой темный туман. Надя почему-то решила, что у нее не осталось выбора – только идти ему навстречу, пересечь это безжизненное пространство и обязательно добраться до горизонта, где будет светло и тепло. В последний момент, когда плотная клубящаяся стена готова была накрыть ее с головой, она резко очнулась. Последнее ощущение, которое ей врезалось в память, было крайне необычным: там, за непроглядным туманом, кто-то ее ждал. Ей непременно надо было его увидеть, но она не успела. Ощущение тайны было непередаваемо сильным, держало в напряжении все утро, наполняя странным предвкушением судьбы, о котором она когда-то так мечтала. А потом забылось.
На следующий день Надежда Головенко подала заявление об увольнении.
В отделе кадров ее бумагу начальница приняла в штыки – мол, ягода на подходе, работать некому, – и отправила к директору в надежде на то, что тот откажет. Надя, взвинченная разговором, вбежала в директорский кабинет, некрасиво хлопнув дверью, зацепила ногой стул. После отдела кадров в ней кипела злость: «Да кто она такая, в конце концов, чтобы распоряжаться моими желаниями? Начальница? Дура она крашеная, а не начальница!»
Иван Афанасьевич, несмотря на предупреждающий звонок грозной кадровички, встретил Надю спокойно, внимательно прочитал заявление, вежливо попросил сесть за стол.
– Ну что, Головенко? Ты, значит, хочешь уехать совсем?
– Хочу, Иван Афанасьевич, – Надя с вызовом посмотрела на него.
Он неожиданно мягко улыбнулся:
– Ну-ну, не кипятись так, никто тебя не обижает. Я сюда приехал десять лет назад из столицы – завод ваш перестраивать. Мне тогда уже за сорок было, вроде взрослый совсем, и то думал, что никогда не привыкну к вашему Цюрупинску. Деревня – деревней. Хорошо, Херсон рядом. Тебя я хорошо понимаю, хотя отпускать не хочу. Думал подтянуть до более высокой должности, но ты меня опередила.
– Я бы все равно уехала, не имеете права держать, – она глянула на него исподлобья, готовая всеми силами отстаивать свою самостоятельность.
– Хорошо, милая, давай с тобой поступим так, – он задумчиво поскреб пятернёй затылок, – я тебе не только подпишу заявление, но еще премию дам за хорошую работу, ты заслужила. Езжай, учись. Но знай – если будет плохо, возвращайся. Пока я работаю, ты всегда будешь пристроена. Мне нравится, как ты работаешь, очень похожа на отца. Договорились?
Надя облегченно вздохнула, подумав про себя, что напрасно он надеется. Ей настолько опротивел изученный до последнего угла завод с его грязными ангарами, бесчисленными складами, бесконечной территорией, грубыми необразованными разнорабочими, что она готова была уйти в степь пешком без воды и еды, только бы больше никогда его не видеть. Но Ивана Афанасьевича обижать не хотелось, поэтому она покладисто согласилась и благодарно улыбнулась в ответ:
– Хорошо. Спасибо вам большое.
– Ну, вот и ладненько, – он подмахнул листок.
Надя отработала, как положено, две недели. Получив расчет, она засела за учебники и с огромным энтузиазмом начала зубрить вопросы, не отвлекаясь на лежание в гамаке под вишнями, игру в шахматы и чтение книг. Даже с родителями ей разговаривать теперь было некогда, да и не о чем. Их обвиняющие взгляды сбивали ее с толку, но она старалась не обращать внимания и, поужинав, пряталась в своей комнате – писать конспекты. Отец с матерью молчали, скандалов ей не устраивали. В их семье было принято уважать чужое мнение, а в дочерниной устремленности ничего плохого пока не было. Но ее не покидало навязчивое ощущение, что они настойчиво ждали, когда она откажется от своей затеи.
Пришло время, и Надя без происшествий выехала в Симферополь. Сняв на неделю спальное место у пенсионерки недалеко от университета, экзамены сдала легко – без тревоги, спешки, бессмысленного волнения, будто заранее знала итог. Дождавшись результатов зачисления, слегка удивилась, что, несмотря на большой конкурс, прошла по льготной квоте как приезжая с другой области. Она оформилась в общежитии, получила зачетную книжку с удостоверением студента и, окрыленная успехом, вернулась домой.
Отец на ее новенькие документы посмотрел кисло, с отвращением взяв их в руки, словно жабу.
–  Ну, поглядим…
Мама осторожно спросила:
– Вась, отметить бы надо… Все же университет…
–  Нечего пока отмечать! – отец огрызнулся. – Пусть первую сессию сдаст, там и отметим. Не ведает, что творит.
– Пап, мне уже двадцать три, – девушка забрала документы. – И я хочу учиться.
– Почему нельзя было в Херсон поступить? – отец вдруг набросился на нее. – Мы бы тебе всегда помогли, одну не оставили. Какого хрена тебя понесло в Симферополь? Мы же скучать будем, с ума сходить, по ночам не спать! Ты о матери подумала?
Надя, на секунду усомнившись в собственном решении переехать в Крым, уже готова была расплакаться, но с силой вонзила ноготки в ладони. Это ее привело в чувство.
– Подумала, – она заставила себя улыбнуться. – Будете ко мне на отдых летом приезжать, в море купаться. Не на плавнях же в Херсоне вам здоровье поправлять?
– Ладно, я тебя переубедить не смог, жизнь научит.
Отец как-то старчески ссутулился и ушел во двор, оставив дверь открытой. В нее тут же стрелой влетел дворовой кот, начав тереться возле маминых ног и громко мурлыкать. Пока выпихивали кота во двор, выносили ему еду, тяжелый осадок от разговора рассеялся, начались обычные домашние хлопоты. Больше вопрос поступления Нади в университет семья Головенко не обсуждала, будто ее поступок навсегда перечеркнул то оставшееся доверие, которое между ними существовало до сих пор. Надя отдалилась безмерно и стала для них совсем чужой – совершенно незнакомой повзрослевшей девушкой, выбравшей иную жизнь. И это пугало больше всего на свете, будто дочь предала свою семью, как и этот тихий городок с его провинциальными порядками.
Не желая тратить оставшееся время впустую, Надежда начала наводить порядок в доме и во дворе – перебрала шкафы, расчистила дорожки и палисадники. Она с энтузиазмом хваталась за все, к чему можно было приложить руки. Будущее представлялось ей свершившимся, ничто больше не удерживало ее в опостылевшем городке. Но ей хотелось напоследок отдать дань уважения дому своего детства, попрощаться с ним всей душой и поблагодарить родителей. Она делала это страстно, уверенная, что расстается со всем, что так дорого, навсегда.
Как-то раз, когда Надежда возвращалась из магазина, у ворот ее подстерегла тетя Люба. Девушка уже почти вошла во двор, но соседка успела придержать ее пухлой рукой за локоть, остановив у открытой калитки.
– Говорят, ты в институт поступила?
– Да, тетя Люба, – Надя опустила глаза, чтобы та не заметила их восторженный блеск.
Но тетю Любу обмануть было трудно.
Она сложила под грудью толстые руки с перетяжками, как у младенца, и раздраженно накинулась на Надю, будто та приходилась ей дочерью:
– Ну, что тебе неймется, чего не хватает? Работа хорошая была, отец при должности, лицом бог не обидел… Все журавля поймать мечтаешь, а синицу в ладони не видишь. О родителях бы подумала!
Девушка, вскинув голову, спросила резко, с вызовом.
– А что не так с родителями?
Соседка сделала шаг назад, смутилась, глазки ее забегали.
– Да ничего, деточка, ничего. Ты учись. Вернешься, большим начальником станешь, нас всех учить будешь…, – она ей слегка поклонилась.
Надежда, взведенная разговором, хотела ей запальчиво возразить, что и без нее начальников в городке хватает, но тетя Люба, опередив ее, насмешливо кивнула и убралась за свою калитку. От этого разговора остался гадкий осадок, будто Надю уличили в непомерной гордыне или еще бог знает в чем, известном только проницательной тете Любе.
В конце августа, туго набив две сумки самыми необходимыми вещами, Надежда собралась на установочную сессию с твердым намерением не приезжать домой до Нового Года. Стоя возле автобуса, мама плакала навзрыд. Отец вяло успокаивал жену и, глядя куда-то в сторону, грубовато пенял:
– Муся, прекрати немедленно распускать сопли. Нехорошо, люди смотрят.
– Но как же, Вася, она такая беззащитная, пропадет ведь!
– Не пропадет, ты плохо ее знаешь, не суди по себе. Надюха у нас другая, ей нужно все попробовать самой. Надоест, обратно приедет. Дай ей пожить самостоятельно. Ты сильно родителей спрашивала, когда замуж выходила? Уехала со мной, никого не предупредила. Тебя по всему району с милицией искали!
– Так родители против тебя были! Я же с тобой уехала! А она совсем одна. Кто ее защитит, если что-то случится?
– Успокойся, таких, как она, тысячи. Еще никто не пропал.
Галина Борисовна от этих слов еще больше разрыдалась, оплакивая дочь так, будто провожала на войну и не надеялась больше увидеть. Надежда недовольно смотрела себе под ноги, эта сцена была ей крайне неприятна. Со всех сторон на них глазели знакомые и малознакомые люди – чувствовалось, что они заинтересованно обсуждают ее проводы. Василий Алексеевич злился, не в состоянии успокоить жену, ему было неловко, а у его Мусечки, похоже, была настоящая истерика, совладать с которой она была не в силах, всерьез обижаясь на мужа и дочь.
Наконец, проводы закончились. Надя, поцеловав на прощанье зареванную мать и недовольного отца, с облегчением вошла внутрь салона. Ей досталось самое лучшее место – рядом с водителем. Она радовалась тому, что долгие часы будет видеть перед собой дорогу, небо и степь. Когда автобус отходил с платформы, девушка с неожиданной болью в сердце отметила, как мама, сгорбившись, побрела прочь, отец – следом, в нескольких шагах. Оба выглядели предельно несчастными, постаревшими, но она запретила себе жалеть их. У нее впереди была совсем другая, новая жизнь, родителям в ней места не было.
Несмотря на тяжелый осадок после расставания, Надиному ликованию не было границ. Многолетняя мечта сбылась – она стала, наконец, свободной. У нее были теперь комната в общежитии на двоих с однокурсницей, стипендия и новый сенсорный мобильный телефон – подарок родителей. Она пообещала себе, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не вернется в свой сонный, отсталый городок, как бы тяжело ей не пришлось. Слишком долго пришлось ждать, надеяться и разочаровываться, слишком устала она от своих влюбленных родителей, слишком запуталась в собственных чувствах. Будущие трудности ее не пугали, она страстно хотела независимости и полного одиночества, рассчитывая для начала разобраться, на что способна сама.
Автобус мчал ее сквозь выжженную августовским солнцем сухую степь с пустыми шарами перекати-поля, накрытую лазурным куполом бескрайнего чистого неба, в новый мир – еще незнакомый, но такой манящий и красочный. В наушниках победно звучала песня группы Би-2: «…и за тонким краем небосвода все мерещится неясным светом мне короткая свобода, и в ней…» Надежда была счастлива.
Глава первая
«Я ненавижу этот город! Ненавижу! В нем нет никакой жизни, только унылое деревенское существование… Он давно застрял в девятнадцатом веке, и никто не собирается двигаться вперед. И название дурацкое – Цюрупинск. Что я здесь делаю!?» Мысли молодой девушки, без движения лежавшей в сетчатом гамаке под веселыми зелеными вишнями, были по-настоящему черны.
Она была очень хорошенькой. Смуглое лицо овальной формы с ровным точеным носиком и крупными глазами обрамляли густые вьющиеся темные волосы, кожа ее была чистой, матовой. Да и сама она была вся ладненькая, словно куколка – казалось бы, с такой милой внешностью остается только одно – радоваться жизни и наслаждаться каждым ее днем. Но трагически опущенные уголки губ и глаза, словно присыпанные пеплом, делали лицо девушки похожим на застывшую маску, словно она переживала неизбывное горе и уже не видела из своего глухого состояния никакого выхода.
– Надя, Надюша, донечка, ты где?
Девушка испуганно встрепенулась, словно ее застали за чем-то недозволенным.
– Здесь я, мам.
– Сходи в магазин, хлеба забыли купить.
Надя с трудом освободилась из пут бесформенного гамака и тяжело вздохнула. Сегодня ей исполнилось двадцать три года. Ближе к вечеру придут гости, соберутся кумовья и родственники, отец будет громко провозглашать тосты за ее здоровье, потом все напьются, и гостям станет глубоко безразлично, чьи именины они празднуют. А потом наступит новое утро, и она перестанет существовать, потому что ее существование давно стало невыносимым. Этот провинциальный безликий город давил ее, не давал дышать, каждый день убивал желание к чему-либо стремиться. Он уверенно, безостановочно и беспощадно заставлял ее становиться такой же, как все его остальные его жители. Девушка сопротивлялась изо всех сил, но именно сегодня ее сопротивление закончится навсегда, потому что оно было бессмысленным. Кошка никогда не станет тигрицей, а воробью не понять высоту парения орла. Утром бывшая именинница проснется смиренной и равнодушной. Боль уйдет. Но до этого времени надо как-то дожить. Всего сутки.
Надя направилась в дом, к матери.
… В ближайшем магазине была очередь. Хлеб только привезли из пекарни и, еще горячий, быстро выгружали на прилавок, грубо швыряя деревянные лотки, словно мешки с мукой. Девушка вяло подумала, что нехорошо так равнодушно обращаться с горячим хлебом, остановилась и стала ждать, рассматривая витрину соседнего мясного отдела. «Интересно, папа купил колбасы для оливье? Если не купил – не страшно, придется сходить еще раз. Всё равно день едва тянется». При мысли об отце на ее душе как-то потеплело, словно повеяло мягким майским ветерком из открытой настежь двери магазина.
Вдруг ее внимание привлек горячий шепот где-то в конце очереди за спиной – говорили явно о ней.
– Вон, смотри, смотри, порченая явилась…
– Где, где?
– Да вон, смуглая, кучерявая… Смазливая такая… Впереди стоит.
– Что, так и ходит в девках?
– Да кому она такая нужна такая? У ее одноклассниц уже по двое детей бегают, а она всё гордится. Принца ждет. Или короля. Да только откуда тут у нас король? Отродясь не было. Вот бы ей кто спесь сбил! Вся в отца!
– Да собьют. Все равно даст кому-нибудь. Зов природы не перешибешь. А тогда и посмотрим, что она запоет.
Местные сплетницы, не стесняясь, обсуждали Надю Головенко, вся очередь заинтересованно слушала, за прилавком полным ходом шла суета с хлебом. Наде вдруг показалось, что едва ползущее время вздыбилось, взорвалось на молекулы и остановилось окончательно. Она вспыхнула, к горлу подкатилась жгучая волна, готовая вот-вот выплеснуться наружу черным ядом и уничтожить ее и всех тех, кому не повезло находиться рядом. Она резко развернулась на каблуках и деревянным шагом вплотную подошла к сплетницам. Та, что похудее и ниже ростом, отшатнулась и спряталась за спину своей более крупной приятельницы, совершенно опешившей от такого неожиданного поворота.
– Надюша, да ты что… Мы так, не о тебе… О м-моей родственнице… Катьке.
Вид у женщины стал жалкий, очередь осуждающе загомонила, и Надя, не сказав ни слова, пулей вылетела из магазина. Забежав за угол пятиэтажки, она громко разрыдалась и бросилась прочь – подальше от центральной улицы, полной знакомых и полузнакомых соседей. Замедлила шаг она только ближе к дому, когда ноги начали подкашиваться от быстрого бега, а горло сдавило так, что невозможно стало дышать. Остановившись возле высокого вяза, она прижалась к нему боком и постепенно отдышалась. «Все, хватит! Еще чье-нибудь гадкое слово, и я сойду с ума. Надо уезжать отсюда немедленно, пока еще есть силы. В конце концов, никто меня не держит, только моя неуверенность в себе. И страх. И дурацкая любовь к родителям, которая им совершенно не нужна – своей хватает. Не будет этого больше!»
Надя встряхнула густыми волосами, выпрямилась. Решение, до последнего момента не смевшее постучаться в душу, раздираемую сомнениями, пришло внезапно и сделало ее одержимой. Девушка вернулась в тот же магазин, из которого сбежала со слезами на глазах, спокойно рассчиталась за хлеб, купила колбасы, улыбнулась знакомой продавщице и не торопясь направилась домой. Как прошло празднование ее двадцати трехлетия, она не запомнила. Уставшая до предела, Надежа заснула в тот же момент, когда после проводов гостей и мытья посуды ее голова коснулась подушки. А утром у нее началась другая жизнь.
Замечательное время – детство! Светлое и чистое, оно способно наградить маленького человека неугасимым источником внутренней энергии, который сможет осветить не только его будущую жизнь, но и, возможно, кого-то рядом, кто в этом особенно остро нуждается. Конечно, бывает и по-другому – отношение родных может лишить ребенка радости, год за годом превращая его в сухое бездушное существо. Но маленькой Надюшке Головенко повезло больше других. Взлелеянная любовью родителей, девочка благополучно выросла в малоизвестном городке с труднопроизносимым названием Цюрупинск, утопавшем в вишневых садах на юге Херсонщины, и даже не подозревала, что за границами ее уютного мироустройства бьется бурным потоком совсем иная жизнь – совершенно незнакомая, сложная и крайне нелегкая.
Похожий на тысячи таких же небольших южных городов, Цюрупинск был тихим, пыльным и традиционно провинциальным. К счастью для жителей, здесь был расположен один из самых крупных консервных заводов – выстроенный еще после войны, модернизированный десяток лет назад и обеспечивавший стабильным заработком добрую половину жителей города. Кроме того, постоянно трудились всевозможные пекарни, рыбные артели, парикмахерские, мастерские и прочие маленькие частные предприятия, худо-бедно поддерживающие деловую жизнь городка. Остальная половина жителей каждый день уезжала на работу в Херсон, чтобы возвратиться к вечеру до предела уставшими и недовольными тем, что с раннего утра снова придется куда-то ехать.
Жизнь в Цюрупинске была неторопливой и по-сельски однообразной. Она оживала весной, с наступлением садово-огородного сезона, и сбавляла темп с приходом холодов и песчаных бурь. Бережливые горожане трепетно относились к урожаю и не давали себе покоя, пока последняя ягода не была определена по назначению – закатана, заморожена, перетерта с сахаром. Особенно любимы здесь были вишни. Они росли по всему городку, куда падали на землю косточки, обильно плодоносили, закрывали дома от палящего солнца. Когда приходила пора, считалось дурным тоном не выйти с ведром в вишневый садок и не покрасоваться перед соседями собранными ягодами, словно вишни были щедрой данью матери-природе, которую горожане всячески старались ублажить.
Личная жизнь горожан, где все давно друг друга знали в лицо и являлись близкими и дальними родственниками – кумовьями, сватьями, крестными и крестниками – проходила в миру. Например, тридцатилетнего сына тети Любы, соседки семьи Головенко, за пьянство корили всей улицей, считая своим долгом воспитывать, но и не чурались пропустить с ним стопку по праздникам. Самих Головенко в городке недолюбливали. Но если бы ту же тетю Любу спросили, в чем это выражается, она бы ответить не смогла, втайне осуждая их за то, что слишком сдержанна была Надюшкина мама в разговорах о делах семьи, слишком горяч был ее муж в суждениях о политике и начальстве. Впрочем, криминала в этом не было никакого – против местных правил они вроде бы и не шли, хотя Надин отец всегда поступал по-своему. Это раздражало, но с этим мирились – слишком важную должность он занимал, слишком многие от него в округе зависели.
Маленькая Надя хорошо запомнила историю с забором, в один момент отделившим владения тети Любы и спрятавшим их собственный двор от ее нескромных взглядов. Так уж повелось, что в их районе на краю городка, застроенном старыми одинаковыми домиками под двускатными крышами, было принято хвалиться перед соседями чистым двором, который надо было демонстративно подметать каждое утро – и чтобы непременно одобрили, дали знать, что видели. Если установленный порядок нарушался, начинались вопросы, и попробуй не ответь! Тут же сыпались нравоучения, подкрепленные местными суевериями – мол, нехорошо! Еще дед с бабой так делали, а если по-другому, непременно быть беде. Так произошло однажды и с Надиной мамой. После язвительных замечаний тети Любы по поводу неубранного двора и слез матери, которые отец переживал крайне тяжело, девочка, вернувшись на следующий день со школы, с удивлением обнаружила высокую кучу  строительного камня возле их старенького штакетника. Добротный забор был поднят за неделю. Тетя Люба, лишенная возможности наблюдать за жизнью соседей, наконец, угомонилась, Надину маму задевать перестала. И затаила глубокую обиду.
Каждый год после первых летних ливней Головенки отправлялись на машине в степь, и если везло, находили там поляны с шампиньонами – собирали корзинами, везли домой, чистили, мариновали. А вечером мама обязательно жарила на огромной сковороде картошку с грибами и луком, и этот чуть сладковатый насыщенный запах казался девочке самым упоительным, а семейный ужин в этот вечер был самым лучшим ужином в мире.
Надя обожала июньскую степь, напоминавшую ей необъятных размеров зеленое покрывало, затейливо вышитое перелесками, взгорками, овражками. В начале лета в степи было особенно нарядно – васильки и маки расцвечивали ее яркими пятнами, невидимые жаворонки без устали звенели в высоком чистом небе. Воздух был пряным, с запахами полыни и чабреца. Его хотелось вдыхать очень глубоко, словно аромат чудодейственного настоя, сваренного доброй чародейкой-природой. Девочке нравилось разглядывать далекий ясный горизонт, за которым, как ей думалось, скрывались удивительные страны, а в них диковинные города, где люди были непременно счастливы. Тяжелые, кипенно белые облака представлялись ей дворцами неизвестных королевств, волшебно парящими в воздухе, и она искренне верила, что жизнь в них текла по иным, магическим, законам – как в книгах о Гарри Потере.
В июле лето вступало в полную силу, расцветала дикая ромашка, щедро укрывая степь белым ковром. Ее обильное цветение длилось почти месяц – до невыносимо жаркого засушливого августа, хозяевами которого становились бессмертники вперемешку с полынью и колючим синеголовником. К этому времени влажное разнотравье высыхало на корню, обнажая редкие приземистые кусты, груды камней и скальные пороги, степь превращалась в пустыню – до первых осенних дождей, когда, невзирая на похолодание, вездесущая трава снова выпускала из земли свои живучие стрелки. Кругом становилось уныло, собирать в степи было нечего – ни горькой полыни и чабреца, ни лечебной ромашки, настоем которой лечили почти все болезни, ни белых плотных шампиньонов. Только фургончики с продуктами да местные машины изредка курсировали по проселочным дорогам между деревнями, стараясь не застрять в распутице и как можно быстрее спрятаться на спасительных стоянках. Осень укрывала уставшую от жары степь мягкой прохладой, застилала утренними туманами, меланхолично сыпала мелким дождем, заставляя людей прятаться в домах.
Зима приносила с собой сырость, непролазную грязь, выматывающие душу стылые степные ветра, заносившие огороды песком с Днепровских плавней. Консервный завод работал вполсилы, дороги становились  полупустыми, и только поезда деловито перекликались гудками, напоминая, что затишье это временное – до первых теплых дней. От безделья соседи гостили друг у друга, сплетничали, делились новостями, обсуждали политику и местное начальство. Это скрашивало невыносимую скуку, позволяло быстрее проживать слякотные дни. Потом наступала весна, зацветали вишни, и все начиналось сначала.
Подрастая, Надюшка считала такой порядок вещей неизменным и не понимала, как может быть по-другому. И вишни, и зловредная тетя Люба, и вечные лужи зимой гармонично вписывались в ее картину мира, не вызывая никакого внутреннего диссонанса. Жизнь виделась ей простой и замечательной, а о будущем она не задумывалась – оно казалось ей непередаваемо далеким и абсолютно нереальным, как еще не придуманный роман.
Василий Алексеевич Головенко – начальник гаража консервного завода – был в городке непререкаемым авторитетом. Его не любили за крутой характер, но уважали за мастерство и высокую ответственность. Слово свое он всегда держал, спуску разгильдяям и пьяницам не давал, план его отделение всегда выполняло, машины были в порядке, лентяи и воры рядом с ним не задерживались. Зато тех, кто любил работать и хотел зарабатывать, он всячески поддерживал. На заводе, где он работал, хорошо помнили случай, когда Василий встал горой за пожилого мастера, которого хотели отправить на пенсию по возрасту, а молодого на его место не взял. Отвергнутый кандидат написал жалобу, но Василий порвал ее прямо в кабинете директора, заявив, что уйдет восвояси вместе с Михалычем – так звали пожилого токаря. Скандал тогда замяли, а вскоре выяснилось, что молодой кандидат оказался вором – на автосервисе, куда он устроился, менял новые запчасти на старые, отработанные и продавал их по второму разу.
Смуглый, невысокий, подвижный, он никогда не сидел без дела – в любую свободную минуту что-то мастерил, вычерчивал, устраивал в собственном саду каменные горки, идеи которых выискивал в журналах по дизайну приусадебных территорий. Однажды он соорудил из круглых булыжников, закрепленных друг на друге, настоящий фонтан, которому Надина мама радовалась, как ребенок. Скамья, стол и барбекю из белого кирпича, возведенные рядом, ничем не отличались от заграничных с красочной рекламной фотографии. Соседи приходили в гости, смотрели, громко удивлялись, ахали, хвалили, а Василий гордо показывал проект и многословно объяснял, как это делается, совершено уверенный в том, что его фонтан в городке так и останется единственным. Впрочем, он не ошибался – склонности к садовым экспериментам местные жители, привыкшие к неспешному существованию, не проявляли.
Свою дочь Василий с детства приучил много читать, увлекая собственным примером. Иногда, перечитывая одну и ту же книгу, они начинали завзято спорить. Василий Алексеевич всегда был на стороне правильных персонажей, а Надюшке хотелось понять, что заставляло действовать плохих героев. Она пыталась взросло рассуждать о причинах их поступков, но отец мягко останавливал ее. По его словам, книги для того и были написаны, чтобы научить различать, где плохое, а где хорошее, и заранее научиться избегать беды. Он приводил ей в пример персонажей из «Властелина колец», пространно объясняя свое понимание их действий. Девочка пыталась возражать, говорила, что человек не может быть изначально плохим, как, например, несчастный Горлум. С людьми часто происходит беда, потому что на них так или иначе действуют происходящие вокруг события – например, тетя Люба такая злая, потому что ее сын пьет. Отец советовал ей не лезть в психологические дебри, говорил, что ей об этом думать рано. Она с ним, в конце концов, соглашалась, но про себя думала, что после школы обязательно будет изучать психологию, чтобы разобраться в этих сложных вопросах.
Иногда по вечерам они играли в шахматы. Надя, обладая отличной памятью, легко просчитывала свои ходы, ей было несложно объявить отцу шах и мат. Алексей Васильевич не думал о дочери как о достойном противнике, и торопился. Проигрывая, он  искренне сердился и настаивал на новой партии. Надя легко соглашалась, поддавалась, и его хорошее настроение быстро восстанавливалось. Для девочки, которая не считала шахматы серьезной игрой, это было важнее всего. Все-таки отец в семье был главным, а главному оставаться в проигравших  нехорошо.
Но самое большое удовольствие она получала, когда отец сажал ее за руль своей белой «семерки», и они уезжали в степь. Там они катались по пустым проселочным дорогам, сколько душе было угодно. На прямых участках она разгонялась до шестидесяти километров и, заливаясь хохотом, громко, не стесняясь, кричала в открытое окно:
– Эге-геей! Я еду быстро! Смотрите все!
Отец смеялся вместе с ней, тоже кричал, махал рукой, словно кто-то издалека мог его видеть:
– Молодец, Надюха! Никогда ничего не бойся! Всегда крепко держи руль!
– Хорошо, папа!
Так, дурачась, они ехали до ближайшей деревни и, счастливые, возвращались домой. Заезжала во двор Надя самостоятельно, сама загоняла машину в гараж и гордо отдавала отцу ключи.
Как-то раз тетя Люба, поднявшись на цыпочки, неодобрительно выглянула из-за нового забора и начала выговаривать:
– Что же ты, Василий, делаешь? Ей вязать да шить надо учиться, а ты ее, такую несмышленую, за руль сажаешь! Не парень ведь! Девушка растет!
– Замолчи, Любаня, не лезь не в свое дело. Чему хочу, тому и учу. Иди домой, там командуй!
Тетя Люба обиженно убралась прочь, а отец недовольно заворчал под нос:
– Вот прицепилась! Да что ж ей наше вождение так не нравится?
Вязать и шить Наде точно не хотелось, она опасалась, что тетя Люба своими железными доводами о женском предназначении убедит отца занять дочь домашним хозяйством, и тот перестанет кататься с ней по степи. Но этого, к счастью, так и не случилось. У Василия Алексеевича всегда было собственное мнение, к советам соседки он особенно  не прислушивался, считая, что навыки вождения его дочери обязательно пригодятся.
Однажды Надя недоверчиво спросила:
– Папуля, ну книги и шахматы – понятно. А если у меня машины не будет? Я же все забуду, придется учиться заново!
– Пока ты со мной, не забудешь, машина под боком. А вообще, дочка, в жизни всякое бывает.
– Как это?
– Мы не знаем, что нас ждет завтра. Вот представь себе – у тебя неожиданно появился собственный автомобиль, а ты не умеешь водить! Вместо того, чтобы сесть за руль и ехать, придется учиться, ждать. Обидно! Подожди, ты у меня еще права получишь!
– Папа, ты оптимист! Ну откуда у меня будет автомобиль? – она тогда ответила весело, с задором, понимая, что отец ее поддразнивает.
Он пожал плечами:
– Ну, не знаю. Всякое может случиться – и плохое, и хорошее. А я просто предусмотрительный. Хочу, чтобы у тебя было поменьше проблем в будущей жизни.
Надя была искренне благодарна отцу за заботу, боготворила его и твердо знала, что он не подведет. Эта уверенность избавляла от тревог о будущем и позволяла жить в безмятежном неведении – до тех пор, пока она не начала взрослеть.
Как бы отец Надю не баловал, сколько бы времени не проводил с единственной дочерью, главным человеком для него оставалась жена Галина Борисовна. Выше на полголовы, необыкновенно красивая, крупная, белокожая, медлительная, она смотрела на мужа с немым обожанием, советовалась с ним во всех делах, никогда не спорила. Напоминавшая большую беззащитную девочку, Мусечка, как он ласково ее называл, интересовалась только его жизнью, полностью растворяясь в заботах о семье. А Василий делал все возможное, чтобы она радовалась: помогал по огороду, мастерил мебель в доме, развлекал, дарил подарки – словно опасался, что жена к нему может внезапно охладеть, и делал возможное и невозможное, чтобы этого не случилось.
Он постоянно придумывал ей разные забавные имена – «птенчик», «галчонок», «моя крошка», но чаще всего называл «малышкой Одри» – в честь героини любимого ею фильма «Завтрак у Тиффани». Надюшке было смешно – ее крупная мама мало была похожа на птенчика или крошку, но отзывалась на эти имена так, как будто они заранее с отцом между собой обо всем договорились. Как-то раз, вернувшись со школы раньше обычного, девочка случайно увидела, как он, сильный и жилистый, прижал маму к столешнице возле плиты в кухне, крепко обнял большими руками, задрал халат на молочном бедре, стал напористо целовать ее запрокинутое лицо, неестественно прижимаясь к ней всем телом. Хуже всего было то, что мама, вместо того, чтобы спасаться, обхватила его за шею руками и, тяжело дыша, отвечала такими же горячими поцелуями.
Надя тогда жутко испугалась, уверенная, что отец делает с беззащитной мамой нечто запретное, и в ужасе выбежала из дома на улицу. Тихонько прокравшись за калитку, она целый час гуляла по проулку, потом вернулась в дом, осторожно позвала маму, уверенная, что больше никогда не увидит ее. Но мама вышла к ней довольная, стала ласково спрашивать, как дела в школе. Обескураженная, Надя весь вечер пряталась в своей комнатушке и жаловалась на головную боль, ночью плохо спала, ей снились кошмары. После долгого откровенного разговора с бабушкой, к которой девочка на следующий день зашла после школы, она стала делать вид, что не замечает странных родительских отношений, пугающих отцовским напором и маминой податливостью. Заставая их целующимися, она старалась тактично не обнаруживать своего присутствия, и тихонько исчезала из дома. А возвращаясь со школы, долго возилась в коридоре, хлопала входной дверью, будто не могла ее закрыть, кричала в комнату, что пришла. Скоро это вошло у нее в привычку, и родители были благодарны за это.
Чем взрослее Надя становилась, тем чаще рядом с ними она ощущала себя лишней, будто мешала им. Все меньше и меньше времени проводил отец с дочерью, будто она резко подурнела, лишившись своего детского очарования, перестала быть ему интересной. Это обижало Надю очень глубоко, словно он по непонятной причине отверг собственную дочь. Но разве можно было обижаться на папу?
…К семнадцати годам Надежда смирилась с положением вещей в семье, осознав, что так было всегда. Будучи маленькой непосредственной девочкой, жившей в мире собственных фантазий, она не замечала родительской страсти. Но пришло время, и все резко изменилось. Словно бабочка, тяжело вылупившаяся из теплого уютного кокона, она из наивного ребенка превратилась в молодую застенчивую девушку, с болью осознав себя в ином мире чувствований, ей пока не ясном. Единственное, что она вынесла из своего пока небольшого опыта наблюдения за родителями – осознанное недоверие к возможности найти себе пару. Ей очень хотелось, чтобы парень смотрел на нее с таким же немым обожанием, как отец на мать, но понимала, что это маловероятно. Их непостижимая взрослая любовь казалась Наде особенной, единственной на тысячу пар. Ей до таких чувств было еще очень далеко, а других отношений она уже не хотела.
Привычно качаясь в гамаке в тени зеленых шелестящих вишен, она лениво мечтала о том, что хорошо было бы полюбить так же самозабвенно, как родители. Красотой девушку природа не обидела, наградив гибкой фигурой, чистой смуглой кожей и копной длинных вьющихся волос. Глаза, нос, губы были у нее самыми обыкновенными, зато брови выдались сказочные – темные от природы, чёткой изогнутой формы. Мечта, а не брови, как говорила соседская тетя Люба. Длинные густые ресницы, обрамлявшие темно-ореховые глаза, даже не надо было красить – такие они были черные, в тон бровям. Надя и не красила, равнодушно относясь к собственной внешности – зачем нужна красота, если ее никто не замечает? Но если бы дело было только во внешности! Ей думалось, что должно было быть что-то еще – едва ощутимое предчувствие судьбы, указывающее на то, что где-то там, в будущей жизни, обязательно встретится ее единственная любовь. Но она будет не такой, как у родителей, а собственной, отличной от всех, совершенно необыкновенной и волшебной.
Увы, ничего Надежда не ощущала, кроме полного безразличия к противоположному полу и глухого, подспудно растущего раздражения по отношению к родителям. Отец, представлявшийся ей в детстве чуть ли не героем, стал видеться жалким в своей запоздалой мужской страсти. А мамина податливость вызывала отвращение. Это гаденькое ощущение делалось все более невыносимым, мешая любить родителей и доверять им так же безоговорочно, как раньше. Детство с его ясностью покинуло Надю безвозвратно, но взрослеть ей не хотелось категорически, потому что она не знала, что в этой новой действительности делать – может, оставить родителей в покое и попробовать влюбиться самой? Или придумать что-то иное, что спасет от всей этой внутренней неразберихи?
В последнем классе школы Надя Головенко твердо решила навсегда уехать в Крым – подальше от родителей с их запоздалым влечением друг к другу. Там поступить в университет, а потом найти работу, остаться жить в Симферополе. Почему именно в Крым? Во-первых, это было хоть и недалеко, но все же за морем. А во-вторых, море там было везде, со всех сторон. И настоящие горы, и каньоны с водопадами. Однажды Головенки ездили летом отдыхать в Алушту, и этот уютный курортный городок произвел на девочку неизгладимое впечатление. Особенно ей запомнилось кофе в бумажном стаканчике, которым отец угостил ее и мать, когда они любовались морем на краю длинного причала. Терпкий аромат сладкого кофе, перемешавшись с запахами водорослей и морской волны, стал для Нади олицетворением настоящего счастья и свободы. Очень хотелось пережить это ощущение снова, и она стремилась к своей мечте всей душой. Это стремление дарило ей устойчивую надежду вырваться из замкнутого круга навязчивых семейных отношений и обрести полную свободу от условностей и ограничений маленького городка.
Правда, родителям о Крыме она решила пока не говорить, зная, какую бурю эмоций это у них вызовет. В конце концов, на первое время подойдет и Херсон. А в Алушту она съездит обязательно, когда станет самостоятельной. И обязательно выпьет кофе на причале. Именно в бумажном стаканчике.
Накануне выпускного бала, которым местная администрация помпезно называла убогое школьное мероприятие с вручением аттестатов, тридцативосьмилетняя Мусечка родила Мишку. Требовательно орущий младенец полностью перекроил семейную жизнь семьи Головенко, заставив их всех буквально на ходу приспосабливаться к новым обстоятельствам. Покинуть родителей Надя теперь не могла – маме, тяжело пережившей поздние роды, нужна была помощь. Два месяца они с ней по очереди носили на руках, баловали, тетешкали, убаюкивали капризного малыша, который постоянно кричал и с чисто мужской страстью присасывался к набухшим грудям, постоянно требуя молока.
Василий Алексеевич был непередаваемо счастлив: суетился, громко говорил, возбужденно жестикулировал. Улыбка не сходила с его помолодевшего лица. По вечерам и выходным он с энтузиазмом стирал, гладил, жарил картошку или яичницу – ничего другого он готовить не умел – и убирал дом. Иногда по ночам лично укачивал на руках своего долгожданного наследника, когда Надя с мамой особенно сильно уставали, и на работу уезжал сонный. Досыпал он в гараже, где сотрудники старались его не беспокоить, снисходительно посмеиваясь над поздним отцовством. Несколько раз приходила помогать бабушка, мать отца, но у Мусечки с ней были натянутые отношения, и посещения свекрови положение не спасли.
Когда маленький Мишка стал самостоятельно держать голову, получил долгожданный прикорм и немного утихомирился, стало легче, жизнь потихоньку наладилась. К концу августа на семейном совете Головенки решили, что Наде надо временно, хотя бы на пару лет, устроиться на работу, пока Мишка подрастет. Учеба родителям была теперь не по карману, они попросили дочь подождать и помочь им собрать деньги на поступление. Она согласилась, выбора не было.
После разговора отца с директором консервного завода девушку приняли на должность помощника секретаря и попросили не мешкая выйти на работу. Сезон был в самом разгаре, огромный завод работал без выходных, машины, груженные овощами и фруктами, приходили на переработку круглосуточно. К новому рабочему ритму Надежда привыкала долго и тяжело. Приходилось рано вставать, целый день проводить в конторе, с трудом вникая в новую работу. Еще тяжелее ей было признать, что придется провести в смертельно надоевшем городке с хорошо налаженной, но примитивной жизнью не одну тоскливую зиму. Смирившись со своим вынужденным положением и клятвенно пообещав себе любыми способами вырваться из родного захолустья, Надежда со временем втянулась в рабочий график. Часть зарплаты она стала откладывать на поступление в университет, остальное отдавала маме.
Иногда, в минуты отдыха, она рисовала на листках бумаги себя – на причале, с бумажным стаканчиком в руках, из которого тонкой струйкой поднимался пар. На горизонте маячили парусники, надо головой летали чайки. Однажды такой рисунок нашли молодые сотрудницы, работавшие с ней в одном кабинете, посмеялись над ней.
– Да куда тебе море? Мы тут головы не поднимаем, а ты все в мечтах…
– Ага, еще и яхты нарисовала… Ты что, лучшей жизни хочешь?
Надя тогда ничего не ответила, рисунок порвала. Что на них было обижаться? У обеих мужья-алкоголики, по трое детей. Но рисовать не перестала, пряча рисунки в самый дальний ящик стола в своей комнате. Правда, со временем, на них стал появляться еще один персонаж – где-то вдалеке маячила неясная фигура того, кто, возможно, встретит ее на этом причале, когда придет час. Но приблизить его к себе Надя никак не могла, ибо совершенно не представляла себе, каким он должен быть. Похожим на отца? Однозначно нет – ее отцу нужна была только такая женщина, как ее бессловесная мама, а Надя бессловесной не будет. Тогда каким?
Прошел год, потом еще один и еще…
Каждое утро, просыпаясь, Надежда открывала глаза и вспоминала о том, что она дома, в своей девической комнатушке. Она искренне умоляла ангелов-хранителей сделать что-нибудь такое, чтобы родители, ее, наконец, отпустили, но ангелы-хранители не слышали. Один раз, когда она заранее, никого не предупредив, купила билет на автобус в Херсон, папа попал в больницу с аппендицитом. Билет пришлось сдать. Мама, узнав об этом, горько расплакалась, обвинила дочку в черствости. Надя промолчала, решив про себя, что в другой раз, отстаивая свое право на поступление, она сделает это открыто. Но на следующее лето неожиданно поломалась машина, все деньги пришлось потратить на капитальный ремонт мотора – новая Головенкам оказалась не по карману, а совсем без машины жить было невозможно.  Время было упущено, она снова никуда не поехала. За эти годы Надя окончила заочные экономические курсы, получила водительское удостоверение, стала ездить вместо отца по делам. Обязанности по посещению детской поликлиники с Мишкой и покупке продуктов вечно занятый Василий Алексеевич с облегчением переложил на Надины плечи, относясь к ней теперь, как к взрослому члену семьи, и все свое внимание переключил на маленького сына.
Заполненные деловой суетой долгие рабочие часы разбавляли заботами тоскливо тянущиеся стылые дни, особенно в межсезонье. Надя нумеровала и подшивала документы в архиве, считала склад, приходовала и списывала готовую продукцию. Она легко запоминала номера служебных автомобилей, фамилии водителей, быстро вписывала их в путевые листы, когда подходило время отгрузки. Директор Иван Афанасьевич, встречаясь с ней в коридоре конторы, шутил, что с такими способностями она скоро станет его замом по коммерции. Надежда весело с ним соглашалась, но про себя думала, что ни за какие деньги на этом производстве работать не будет. У нее была мечта о Крыме, но ни с кем, даже с родителями, она не хотела делиться, опасаясь насмешек.
Шло время. Каждый прожитый в Цюрупинске день лишал Надю уверенности в себе. Она задыхалась в стоячем воздухе родного города, понимая, что еще чуть-чуть, и ей не хватит решимости разбить сонное благополучие налаженного семейного быта. А через пять-десять лет, окончательно смирившись, она станет похожей на соседскую тетю Любу – грудастую, горластую тетку необъятных размеров, напоминавшую бочонок с ногами.
Но тревожно было не только Наде, сильное беспокойство испытывала и мать. Однажды, улучив удобный момент, когда они вместе занимались хозяйством, Галина Борисовна осторожно намекнула дочери на то, что хорошо бы ей завести собственную семью, а не возиться с маленьким братом.
– Доча, ну посмотри, уже все с мужьями, у меня давно мог бы быть внук.
– Мам, тебе Мишки мало? И так еле живая ходишь.
– Да не в этом дело! Тетя Люба говорит, что на тебя все пальцем показывают.
– Ну и пусть показывают, в нашей городской деревне выходить замуж бессмысленно, а за кого попало я не пойду. И детей рожать от кого попало не буду.
– Значит, останешься старой девой.
– Значит, останусь.
После этих слов Надя обняла свою маму очень крепко:
– Не бойся, мамуль, старые девы не так уж и плохи. Буду тебе помогать воспитывать Мишку.
– Зря ты так, доча. Не нужно выделяться.
– Нужно, мам, если я так хочу. Это моя жизнь. Мнение тети Любы меня не интересует.
– Ты вся в отца, такая же упрямая!
Галина Борисовна обиделась, отвернулась, стала похожа на большую нахохлившуюся птицу. В ее глазах застыла боль, будто она, будучи счастливой, чувствовала вину за то, что у дочери такого счастья нет. Надя не могла ей объяснить, что ее счастье не в захолустном Цюрупинске, и жизнь у нее будет другой – не похожей на родительскую. Подождав несколько минут, когда мать перестала дуться, дочь поцеловала ее, уговорила улыбнуться, убедила в том, что обязательно все будет хорошо. Та ей поверила и успокоилась – до следующего разговора с тетей Любой.
Так незаметно промелькнули пять бесконечных лет.
За эти годы Надежда превратилась из простодушной выпускницы школы с мечтательным взглядом в замкнутую немногословную девушку. Свободное время она проводила в собственной комнатушке за книгами, с отцом за шахматами или в хлопотах по саду – домашнее хозяйство девушка не любила, с удовольствием предоставляя возможность управлять домом матери. Семейная жизнь Головенок неспешно катилась по наезженной колее, но в отношениях Нади с родителями появилось незримое напряжение. Выражалось оно в нежелании обсуждать с ними общие дела, словно это было ей давно не интересно.
Когда в начале мая Наде исполнилось двадцать три года, последней каплей стал подслушанный в хлебном магазине разговор местных кумушек. За спиной, в очереди, краем уха она выхватила обидное слово «порченая». Так в городке называли одиноких девушек или женщин, которые держались в стороне, ни с кем не водили дружбу, замуж не выходили. Почему-то здесь считалось, что нужно обязательно хоть какое-то время жить вместе с мужчиной, пусть даже агрессивным алкоголиком, и заботиться о нем, полностью испив чашу собственного горя до дна. В противном случае женщину осуждали, считая ее слишком разборчивой. Для Нади такая перспектива казалась кошмарной. Любые отношения, унижающие женское достоинство, виделись ей грязными и порочными. Она не собиралась приносить себя в жертву общепринятому мнению.
На следующий вечер после дня рождения, за ужином, Надежда очень спокойно, почти бесстрастно, сообщила родителям о своем решении уволиться с завода и сдавать экзамены на факультет экономики. Впервые за долгое время кажущегося спокойствия в семье Головенко состоялся крайне бурный разговор. Отец недовольно ворчал, что дочь не знает, чего хочет, потому что у нее есть все – дом, работа, образование. Мама ему слабо возражала, утверждая, что Надя одинока, ей срочно надо замуж, образование и работа здесь ни при чем. Надежда возбужденно фыркала и спрашивала, уж не на аркане ли мать притащит ей жениха? На это отец отвечал, что дочь и сама могла бы побеспокоиться о себе, а не сидеть над глупыми книгами, что она вбила себе в голову бог знает что, мечтает черт знает о чем, стала совсем странная, не от мира сего. Надежда резко ответила ему, что он сам ее этому научил. Отец обиженно замолчал и задумался.
Мишка смотрел на них, сидя в углу на табуретке, грыз пряник с повидлом и настороженно удивлялся, не понимая, радоваться происходящему или, на всякий случай, зареветь. Впервые при нем взрослые так громко разговаривали, энергично размахивая руками. Уходить из кухни он не собирался, ему было интересно.
– Ты вообще куда надумала? В Херсон, надеюсь? – отец спросил с плохо скрываемым сарказмом, словно уже готов был смириться с ее решением, но категорически не хотел признавать победу дочери над собой.
– Нет, в Крым, в Симферопольский университет.
Отец от неожиданности закашлялся, а мама открыла рот.
– В Кры-ым? Но туда ехать двести пятьдесят километров!
– Я уеду в Крым. И буду жить в Симферополе, – она проговорила эти слова тихо, но настолько четко и веско, словно уже наперед знала свое будущее.
Отец отчаянно махнул рукой:
– Уезжай!
– Как уезжай?! – мама горой поднялась из-за стола и посмотрела на мужа широко открытыми глазами, – Вася, да куда она поедет-то?!
– Все, Муся, разговор закончен, хочет – пусть едет хоть на Аляску, – он добавил в сердцах нечто крепкое, матерное и ушел в спальню, громко хлопнув дверью.
Мать отправилась за ним и не вернулась. Надя, подождав некоторое время, покормила брата, повела его спать, прочитала сказку про трех поросят.
Когда она выходила из спальни, Мишка вдруг ее позвал – осторожно, словно проверял, откликнется или нет:
– Надь!
– Что?
– Ты уедешь?
Она вернулась к нему, села на кровать, погладила по светлым, как у матери, волосам, поправила одеяло.
– Уеду, мой хороший.
– А ты будешь ко мне приезжать?
–  Обязательно!
– Хорошо, тогда уезжай, – Мишка, успокоенный, отвернулся к стене.
Глядя на его нежный розовый затылок, Надежда внезапно расстроилась – будто маленький брат единственный из всей семьи дал ей позволение на исполнение мечты. Она не понимала причину жесткого сопротивления родителей и думала, что это, возможно, связано с нежеланием матери с ней расставаться: слишком она привыкла к дочери, нуждаясь в ежедневной поддержке. Но что было такого печального в этом расставании, если у нее оставались рядом муж и сын? А, может, причина была более глубокой, не ясной ей самой? Страх потери, например? А может, что еще хуже, она втайне боялась отца и не хотела оставаться с ним одна? Нет, не похоже. Тогда что?!
С этими мрачными мыслями девушка уснула далеко за полночь, ей приснился кошмар – будто ушла она от родительского дома в серую зимнюю степь, а навстречу ей внезапно пополз густой темный туман. Надя почему-то решила, что у нее не осталось выбора – только идти ему навстречу, пересечь это безжизненное пространство и обязательно добраться до горизонта, где будет светло и тепло. В последний момент, когда плотная клубящаяся стена готова была накрыть ее с головой, она резко очнулась. Последнее ощущение, которое ей врезалось в память, было крайне необычным: там, за непроглядным туманом, кто-то ее ждал. Ей непременно надо было его увидеть, но она не успела. Ощущение тайны было непередаваемо сильным, держало в напряжении все утро, наполняя странным предвкушением судьбы, о котором она когда-то так мечтала. А потом забылось.
На следующий день Надежда Головенко подала заявление об увольнении.
В отделе кадров ее бумагу начальница приняла в штыки – мол, ягода на подходе, работать некому, – и отправила к директору в надежде на то, что тот откажет. Надя, взвинченная разговором, вбежала в директорский кабинет, некрасиво хлопнув дверью, зацепила ногой стул. После отдела кадров в ней кипела злость: «Да кто она такая, в конце концов, чтобы распоряжаться моими желаниями? Начальница? Дура она крашеная, а не начальница!»
Иван Афанасьевич, несмотря на предупреждающий звонок грозной кадровички, встретил Надю спокойно, внимательно прочитал заявление, вежливо попросил сесть за стол.
– Ну что, Головенко? Ты, значит, хочешь уехать совсем?
– Хочу, Иван Афанасьевич, – Надя с вызовом посмотрела на него.
Он неожиданно мягко улыбнулся:
– Ну-ну, не кипятись так, никто тебя не обижает. Я сюда приехал десять лет назад из столицы – завод ваш перестраивать. Мне тогда уже за сорок было, вроде взрослый совсем, и то думал, что никогда не привыкну к вашему Цюрупинску. Деревня – деревней. Хорошо, Херсон рядом. Тебя я хорошо понимаю, хотя отпускать не хочу. Думал подтянуть до более высокой должности, но ты меня опередила.
– Я бы все равно уехала, не имеете права держать, – она глянула на него исподлобья, готовая всеми силами отстаивать свою самостоятельность.
– Хорошо, милая, давай с тобой поступим так, – он задумчиво поскреб пятернёй затылок, – я тебе не только подпишу заявление, но еще премию дам за хорошую работу, ты заслужила. Езжай, учись. Но знай – если будет плохо, возвращайся. Пока я работаю, ты всегда будешь пристроена. Мне нравится, как ты работаешь, очень похожа на отца. Договорились?
Надя облегченно вздохнула, подумав про себя, что напрасно он надеется. Ей настолько опротивел изученный до последнего угла завод с его грязными ангарами, бесчисленными складами, бесконечной территорией, грубыми необразованными разнорабочими, что она готова была уйти в степь пешком без воды и еды, только бы больше никогда его не видеть. Но Ивана Афанасьевича обижать не хотелось, поэтому она покладисто согласилась и благодарно улыбнулась в ответ:
– Хорошо. Спасибо вам большое.
– Ну, вот и ладненько, – он подмахнул листок.
Надя отработала, как положено, две недели. Получив расчет, она засела за учебники и с огромным энтузиазмом начала зубрить вопросы, не отвлекаясь на лежание в гамаке под вишнями, игру в шахматы и чтение книг. Даже с родителями ей разговаривать теперь было некогда, да и не о чем. Их обвиняющие взгляды сбивали ее с толку, но она старалась не обращать внимания и, поужинав, пряталась в своей комнате – писать конспекты. Отец с матерью молчали, скандалов ей не устраивали. В их семье было принято уважать чужое мнение, а в дочерниной устремленности ничего плохого пока не было. Но ее не покидало навязчивое ощущение, что они настойчиво ждали, когда она откажется от своей затеи.
Пришло время, и Надя без происшествий выехала в Симферополь. Сняв на неделю спальное место у пенсионерки недалеко от университета, экзамены сдала легко – без тревоги, спешки, бессмысленного волнения, будто заранее знала итог. Дождавшись результатов зачисления, слегка удивилась, что, несмотря на большой конкурс, прошла по льготной квоте как приезжая с другой области. Она оформилась в общежитии, получила зачетную книжку с удостоверением студента и, окрыленная успехом, вернулась домой.
Отец на ее новенькие документы посмотрел кисло, с отвращением взяв их в руки, словно жабу.
–  Ну, поглядим…
Мама осторожно спросила:
– Вась, отметить бы надо… Все же университет…
–  Нечего пока отмечать! – отец огрызнулся. – Пусть первую сессию сдаст, там и отметим. Не ведает, что творит.
– Пап, мне уже двадцать три, – девушка забрала документы. – И я хочу учиться.
– Почему нельзя было в Херсон поступить? – отец вдруг набросился на нее. – Мы бы тебе всегда помогли, одну не оставили. Какого хрена тебя понесло в Симферополь? Мы же скучать будем, с ума сходить, по ночам не спать! Ты о матери подумала?
Надя, на секунду усомнившись в собственном решении переехать в Крым, уже готова была расплакаться, но с силой вонзила ноготки в ладони. Это ее привело в чувство.
– Подумала, – она заставила себя улыбнуться. – Будете ко мне на отдых летом приезжать, в море купаться. Не на плавнях же в Херсоне вам здоровье поправлять?
– Ладно, я тебя переубедить не смог, жизнь научит.
Отец как-то старчески ссутулился и ушел во двор, оставив дверь открытой. В нее тут же стрелой влетел дворовой кот, начав тереться возле маминых ног и громко мурлыкать. Пока выпихивали кота во двор, выносили ему еду, тяжелый осадок от разговора рассеялся, начались обычные домашние хлопоты. Больше вопрос поступления Нади в университет семья Головенко не обсуждала, будто ее поступок навсегда перечеркнул то оставшееся доверие, которое между ними существовало до сих пор. Надя отдалилась безмерно и стала для них совсем чужой – совершенно незнакомой повзрослевшей девушкой, выбравшей иную жизнь. И это пугало больше всего на свете, будто дочь предала свою семью, как и этот тихий городок с его провинциальными порядками.
Не желая тратить оставшееся время впустую, Надежда начала наводить порядок в доме и во дворе – перебрала шкафы, расчистила дорожки и палисадники. Она с энтузиазмом хваталась за все, к чему можно было приложить руки. Будущее представлялось ей свершившимся, ничто больше не удерживало ее в опостылевшем городке. Но ей хотелось напоследок отдать дань уважения дому своего детства, попрощаться с ним всей душой и поблагодарить родителей. Она делала это страстно, уверенная, что расстается со всем, что так дорого, навсегда.
Как-то раз, когда Надежда возвращалась из магазина, у ворот ее подстерегла тетя Люба. Девушка уже почти вошла во двор, но соседка успела придержать ее пухлой рукой за локоть, остановив у открытой калитки.
– Говорят, ты в институт поступила?
– Да, тетя Люба, – Надя опустила глаза, чтобы та не заметила их восторженный блеск.
Но тетю Любу обмануть было трудно.
Она сложила под грудью толстые руки с перетяжками, как у младенца, и раздраженно накинулась на Надю, будто та приходилась ей дочерью:
– Ну, что тебе неймется, чего не хватает? Работа хорошая была, отец при должности, лицом бог не обидел… Все журавля поймать мечтаешь, а синицу в ладони не видишь. О родителях бы подумала!
Девушка, вскинув голову, спросила резко, с вызовом.
– А что не так с родителями?
Соседка сделала шаг назад, смутилась, глазки ее забегали.
– Да ничего, деточка, ничего. Ты учись. Вернешься, большим начальником станешь, нас всех учить будешь…, – она ей слегка поклонилась.
Надежда, взведенная разговором, хотела ей запальчиво возразить, что и без нее начальников в городке хватает, но тетя Люба, опередив ее, насмешливо кивнула и убралась за свою калитку. От этого разговора остался гадкий осадок, будто Надю уличили в непомерной гордыне или еще бог знает в чем, известном только проницательной тете Любе.
В конце августа, туго набив две сумки самыми необходимыми вещами, Надежда собралась на установочную сессию с твердым намерением не приезжать домой до Нового Года. Стоя возле автобуса, мама плакала навзрыд. Отец вяло успокаивал жену и, глядя куда-то в сторону, грубовато пенял:
– Муся, прекрати немедленно распускать сопли. Нехорошо, люди смотрят.
– Но как же, Вася, она такая беззащитная, пропадет ведь!
– Не пропадет, ты плохо ее знаешь, не суди по себе. Надюха у нас другая, ей нужно все попробовать самой. Надоест, обратно приедет. Дай ей пожить самостоятельно. Ты сильно родителей спрашивала, когда замуж выходила? Уехала со мной, никого не предупредила. Тебя по всему району с милицией искали!
– Так родители против тебя были! Я же с тобой уехала! А она совсем одна. Кто ее защитит, если что-то случится?
– Успокойся, таких, как она, тысячи. Еще никто не пропал.
Галина Борисовна от этих слов еще больше разрыдалась, оплакивая дочь так, будто провожала на войну и не надеялась больше увидеть. Надежда недовольно смотрела себе под ноги, эта сцена была ей крайне неприятна. Со всех сторон на них глазели знакомые и малознакомые люди – чувствовалось, что они заинтересованно обсуждают ее проводы. Василий Алексеевич злился, не в состоянии успокоить жену, ему было неловко, а у его Мусечки, похоже, была настоящая истерика, совладать с которой она была не в силах, всерьез обижаясь на мужа и дочь.
Наконец, проводы закончились. Надя, поцеловав на прощанье зареванную мать и недовольного отца, с облегчением вошла внутрь салона. Ей досталось самое лучшее место – рядом с водителем. Она радовалась тому, что долгие часы будет видеть перед собой дорогу, небо и степь. Когда автобус отходил с платформы, девушка с неожиданной болью в сердце отметила, как мама, сгорбившись, побрела прочь, отец – следом, в нескольких шагах. Оба выглядели предельно несчастными, постаревшими, но она запретила себе жалеть их. У нее впереди была совсем другая, новая жизнь, родителям в ней места не было.
Несмотря на тяжелый осадок после расставания, Надиному ликованию не было границ. Многолетняя мечта сбылась – она стала, наконец, свободной. У нее были теперь комната в общежитии на двоих с однокурсницей, стипендия и новый сенсорный мобильный телефон – подарок родителей. Она пообещала себе, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не вернется в свой сонный, отсталый городок, как бы тяжело ей не пришлось. Слишком долго пришлось ждать, надеяться и разочаровываться, слишком устала она от своих влюбленных родителей, слишком запуталась в собственных чувствах. Будущие трудности ее не пугали, она страстно хотела независимости и полного одиночества, рассчитывая для начала разобраться, на что способна сама.
Автобус мчал ее сквозь выжженную августовским солнцем сухую степь с пустыми шарами перекати-поля, накрытую лазурным куполом бескрайнего чистого неба, в новый мир – еще незнакомый, но такой манящий и красочный. В наушниках победно звучала песня группы Би-2: «…и за тонким краем небосвода все мерещится неясным светом мне короткая свобода, и в ней…» Надежда была счастлива.
https://pixabay.com/ru/photos/
Share
Запись опубликована в рубрике Кофе в бумажном стаканчике, роман с метками , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий