Кофе в бумажном стаканчике, глава вторая

Ирина Сотникова

Кофе в бумажном стаканчике, роман

Глава вторая

Большой город в самом центре Крыма, куда приехала жить и учиться Надя Головенко, показался ей великолепным. Ограниченный с двух сторон высокими холмами, плавно переходящими в покрытые лесом горы с юго-востока, Симферополь по-хозяйски захватил дикие пустоши на северо-западе, вольготно разбросав по ним современные микрорайоны. Из тесно застроенного центра – с театрами, дорогими бутиками, офисами и государственными конторами – к ним протянулись длинные щупальца проспектов, ежедневно вбирая в себя стремительные потоки машин, чтобы к вечеру отпустить их обратно, к окраинам. Днем в городе всегда было шумно – сигналили и шуршали покрышками сотни автомобилей, со всех сторон звучала реклама. Бурлящий людской поток, похожий на реку после весеннего паводка, заполнял центральные улицы, вливаясь в случайно освободившиеся свободные пространства своим пестрым мельтешением. Город шевелился, ворочался и рычал, словно гигантский зверь, намертво прижатый к земле клетками дворов и площадей.

Вечером, когда поток автомобилей редел и на проспектах зажигались огни, на улицы выходили жители и до поздней ночи праздно отдыхали, веселились, прогуливались, наслаждаясь прохладой, пришедшей с недалеких гор. В глубине мерцающих приглушенным светом ресторанчиков играла музыка, хорошо одетые мужчины и женщины смеялись, громко переговаривались, курили. Дым сигарет, смешиваясь с дорогой парфюмерией, стелился над чистой тротуарной плиткой. На одном из перекрестков в центре города обязательно звучала живая музыка – скрипка или саксофон. Музыканту кидали мелочь и смятые купюры, но у него был такой вид, словно он вместе со своей музыкой давно остался совершенно один, и вокруг была не разноцветная толпа, а пустая сцена с освещенной рампой, отделившей его от всего мира.
Первые недели у Нади кружилась голова от счастья. Это был иной мир – предельно далекий от ее опостылевшего дома, насыщенный всевозможными событиями, постоянно ускоряющийся, ослепительно яркий и пока абсолютно незнакомый. Она не могла поверить, что у нее теперь появилась удивительная возможность вместе со всеми постоянно двигаться в этом плотном людском потоке, всеми чувствами вбирая в себя его деловитую энергию, а не коротать вечер в тесной комнатушке, с тоской дожидаясь следующего дня. Ей нравилось рассматривать витрины магазинов и вывески, заходить в сверкающие дорогими светильниками бутики и слышать приветствия вежливых продавцов, перебирать вещи на распродажах, наваленные кучей в металлических лотках. Ее безмерно удивляло, что всё это было еще новое, но после всех скидок стоило совсем недорого.  При мысли о том, что все торговые центры – с уютными кафе, яркими детскими площадками, магазинчиками с восточной парфюмерией – были всегда доступны, её охватывал детский восторг. В любой момент, как только появлялось свободное время, она устраивалась на мягком диванчике суши-бара под гигантским куполом залитой огнями бизнес-галереи и расслабленно наблюдала за проходящими мимо людьми. Они были разные – старые, молодые, плохо или хорошо одетые, довольные, расстроенные. Но всех объединяло одно общее свойство – скорость, словно люди панически боялись выпасть из потока, потеряв направление.
В Симферополе, по-южному колоритном, наполненном разными стилями, культурами и наречиями, жизнь протекала стремительно. Это Надежду слегка возбуждало, захлестывая незнакомым ранее состоянием эйфории, и позволяло думать о будущем в самых радужных тонах. В своих мечтах она представляла себя за рулем личной машины, участвовала в изматывающих переговорах, летала на международные конференции, контролировала бизнес, одевалась в самых дорогих бутиках. Она представляла себя строгой, сосредоточенной, целеустремленной, обязательно в офисном обтягивающем костюме нежно-голубого цвета, белой блузке и очках в тонкой черной оправе, в руках – папка с договорами, на ногах – элегантные туфли. Эти мечты были сладкими и наполняли сердце ожиданием непременного благополучия, которое рано или поздно в ее жизни состоится.
Но для начала надо было хотя бы получить диплом о высшем образовании, потратив на него долгие пять лет, и Надя, словно вырвавшийся на свободу узник, радовалась тому, что у нее эти пять лет впереди были. Никто теперь не мог их отнять – ни родители с их жалкими семейными проблемами, ни случайные обстоятельства, ни равнодушные горожане, которым до нее, к счастью, не было никакого дела. Каждое утро она открывала глаза на рассвете, с наслаждением вслушивалась в ворчанье просыпающегося города, которое доносилось из открытой форточки, и блаженно предвкушала новый день – солнечный, яркий, наполненный разными событиями, неуклонно приближающий к мечте. Она снова и снова чувствовала себе счастливой от того, что этот день у нее был.
А потом, не отдавая отчета в собственных ощущениях, Надежда начала уставать.
Почему-то вдруг расхотелось рано просыпаться и идти в университет. Горячее сентябрьское солнце потускнело, сделалось неприятным. Высотные здания и необъятные площади перестали вызывать восхищение – широкие пространства встревожили, заставив почувствовать себя незащищенной. Начали раздражать неубранные обертки и окурки возле заплеванных урн, грязь на улицах, осунувшиеся озабоченно-равнодушные лица жителей, бомжи, усердно роющиеся в мусорных контейнерах. Город мечты неумолимо терял свою прелесть, освобождаясь в ее глазах от красочной мишуры внешнего великолепия, обнажая свою истинную сущность – обезличенную, бездушную, подавляющую, равнодушную к маленькому человеку. Девушка всеми силами пыталась вернуть сладкое состояние очарованности, которое охватило ее после переезда, но оно безнадежно ускользало, как вода сквозь пальцы, и удерживать его с каждым днем становилось все сложнее. Неотвратимо подступало неудобное чувство разочарования, лишая сил. Она пугалась этого чувства, отгоняла его, уговаривала себя не обращать на него внимания.
Не получалось…
…Два дня назад у челюстно-лицевого хирурга Сергея Владимировича Неволина умер пациент. Умер он от сердечного приступа ночью, на даче, куда его зачем-то понесло после несложной операции под местной анестезией. Несмотря на то, что был он в момент кончины в состоянии сильного алкогольного опьянения, у него нашлись влиятельные родственники, пожелавшие получить немаленькую компенсацию от одной из ведущих медицинских клиник города. Они написали жалобу в министерство здравоохранения, жалобе дали ход, доктора вызвали в прокуратуру для объяснения.
В прокуратуре было нестерпимо жарко и пыльно. После кондиционированного комфорта «тойоты» Сергей чувствовал себя так, будто его заперли в аду.
– Сергей Владимирович, в каких отношениях вы были с вашим пациентом до того момента, когда он подписал согласие на операцию?
Молодой уставший следователь с трудом поднял тяжелые припухшие веки и с нескрываемым презрением посмотрел на элегантно одетого доктора. Сергей на секунду задумался. Перед его глазами, как живой, предстал юркий мужичонка – извиняющийся, суетливый, в белоснежной рубашке с короткими рукавами. Мужичонка при первом же разговоре несколько раз повторил, что работал директором фабрики – Сергей не запомнил, какой, – а теперь на пенсии, и что лечение оплачивает сын. Сергею это было безразлично, но пациента надо было внимательно выслушать, и его слова про фабрику он запомнил.
Неожиданно в тесный кабинет вбежал парень в штатском, швырнул на свободный стол папку, выругался и, хлопнув дверью, выбежал вон. Сергей вздрогнул и забыл, о чем его спросил следователь.
– Что?
– В каких отношениях вы были с вашим пациентом до того момента, когда он подписал согласие на операцию? – следователь повторил этот вопрос механически, будто задавал его уже тысячу раз и сам забыл смысл произносимых слов.
– Ни в каких.
Отвечая на протокольные вопросы, Сергей с омерзением вспоминал, как его заставляли выворачивать карманы и содержимое бумажника, как три раза просили пройти через рамку, и она каждый раз противно пищала, реагируя то на ключи, то на часы, как давали расписаться в толстом грязном журнале с серой бумагой. Он думал о том, что, если его не арестуют и он благополучно доберется домой, обязательно ляжет в горячую ванну с какой-нибудь ядреной ароматической солью – часа на два, чтобы избавиться от навязчивого запаха казенных коридоров. Хорошо бы отыскать в шкафу старый глупый детектив про Эркюля Пуаро и дать отдохнуть взвинченному до предела мозгу.
Когда были написаны три объяснительные в министерство, следователю и в комиссию по правам потребителей, подписан протокол допроса, завизированы ксерокопии анализов умершего пациента и медицинской карты, представлены разрешительные документы клиники, Сергей с облегчением покинул это мерзкое режимное заведение, как он его про себя назвал. Но гаденькая мысль о том, что главные неприятности еще впереди, сверлила его мозг раскаленным гвоздем. Ожидая, пока кондиционер нагонит в салон машины холодный воздух, он напряженно раздумывал, что предпринять. Дело, на самом деле, не стоило выеденного яйца, но к частным медицинским клиникам у прокуратуры почему-то было особенное отношение, будто ее сотрудники мечтали стереть эти клиники с лица земли, а их владельцев лишить всех лицензий и надолго упечь за решетку.
После значительных колебаний Сергей Неволин решил посоветоваться с братом – известным в городе адвокатом. Ему крайне не хотелось, чтобы брат, доставивший в свое время ему массу неприятностей, знал о его затруднениях, но, похоже, другого выхода не было – времени искать грамотного специалиста, долго объяснять, отдавать ему документы на изучение попросту не осталось. Сергею явственно казалось, что для него уже приготовили камеру. И если он именно сейчас что-то не придумает, совсем скоро в нее попадет. Может, даже в этот теплый сентябрьский вечер. Приедет домой – а там его ждут. В темно-зеленой машине. С решеткой и наручниками. Сергея передернуло, по спине прошел холодок.
Он включил автомагнитолу, проникновенно запевшую голосом Лёвы, солиста группы Би-2: «Этот город стал твоей тенью, за которой я иду следом, опускаясь по теченью огней…», и мягко тронул машину с места. «И под действием ее взгляда, может, мне еще пройти надо сквозь горящие врата ада – за ней…» Почему «сквозь горящие врата – за ней»? Кто она? Его сложная судьба, от которой он уже смертельно устал? Женщина? Беда? Впрочем, какая теперь разница? Все свершилось. Этот старый алкоголик умер от собственной глупости, и сейчас потянет за собой ни в чем не повинного доктора. В ад… Сергей любил Би-2, как и Мумий Тролля, Наутилуса, Борю Гребенщикова, Юру Шевчука. В самой музыке и текстах этих исполнителей было что-то такое необыкновенно простое, горькое и жизненное, что заставляло вслушиваться в слова, сопереживать и надеяться, что у них были похожие с ним проблемы.
Вслушиваясь в завораживающие потусторонним смыслом слова песни, Сергей Неволин поймал себя на мысли, что категорически не хочет ехать к брату, и резко прибавил скорость, чтобы не передумать. Машина рванула вперед, почти догнала «жигули», убежавшие далеко вперед, но пешеходный переход за ними проскочить он не успел. Когда зазевавшаяся студентка шагнула прямо под его машину, глядя в свой телефон, он не смог затормозить – ударил ее бампером в бедро. Девушка вскрикнула и исчезла под колесами.
Неволина прошиб холодный пот:
– Вот черт, только этого мне не хватало!
Обождав несколько секунд и с трудом заставив себя оторвать от кожаного руля взмокшие ладони, он открыл дверь машины и медленно вышел на дорогу. Его трясло.
Наде решительно не хотелось признаваться себе в том, что она начала неудержимо тосковать по дому. Все ее мысли были в маленьком городке с труднопроизносимым названием Цюрупинск – с его мягкой осенней погодой, теплыми безветренными вечерами, пронзительно синим небом над степью. Во дворе их дома в это время пышно цвели любимые мамой разноцветные астры и оранжевые бархатцы, на грядках, дозревали налитые соком помидоры, чуть побитые первыми дождями. При мыслях о помидорах девушка улыбнулась – как странно! – еще месяц назад она мечтала забыть о них навсегда, а теперь стала вспоминать с теплой щемящей грустью. Каждой весной мама с завидным упорством выращивала рассаду на подоконнике в кухне, высевая семена в ящик с землей. Потом, когда появлялись первые нежные листочки, осторожно переносила каждый росток в пластиковые стаканчики – пикировала. Уже через месяц они вместе с дочерью пересаживали в грядки чуть окрепшие ростки, а потом всю весну и лето поливали, наблюдая, как из маленьких стебельков с крепенькими ажурными листьями поднимались на опорах сильные ветвистые кусты. В августе начинали собирать урожай, и непременно в чистые эмалированные ведра, чтобы ни один плод не потрескался, не начал гнить. По вечерам, когда отец приходил с работы, они всей семьей их консервировали, перекладывая ароматными пряностями, а рано утром аккуратно спускали еще теплые бутыли в подпол.
Головенки искренне радовались этим сложным действиям, словно красные пузатые помидоры были одним из таинственных артефактов их семейного благополучия. В этом году старая добрая традиция нарушена не будет, но священнодействие произойдет без Надежды. И от этого ей почему-то было особенно грустно. И одиноко. Вот бы перенестись на часок домой, побыть с родными, успокоиться душой, насладиться запахами специй в горячем маринаде, а потом обратно – в Симферополь. Наверное, напрасно она не поехала в Херсон. Но там нет моря, до которого она так пока и не добралась. Но обязательно доберется, и все станет хорошо. Просто еще не привыкла… Надо потерпеть.
Сентябрьский день был настолько хорош, что зубрежка теории бухгалтерского учета показалась Наде надругательством над собственной природой. Она лениво перелистывала страницы и с тоской поглядывала в широкие окна читального зала, за которыми застыли высоченные платаны с густыми кронами, чуть присыпанными первой позолотой южного бабьего лета. Очень хотелось, пока не наступили холода, успеть порадоваться мягкому теплу наступающей осени и погулять в Воронцовском парке за университетом. Там можно было бесконечно любоваться старыми деревьями, бродить в петляющих заброшенных аллеях или часами сидеть на лавочке возле пруда с шустрыми серыми утками. Там легко думалось и мечталось. Прогулки по тропинкам соснового бора успокаивали, настраивали на созерцательный лад, приводили в порядок мысли. Остро захотелось потрогать теплую шершавую кору сосен, понаблюдать за цокающими в их ветвях белками. Если повезет, какая-нибудь спустится пониже, и Надя угостит ее кусочком яблока.
Девушке стало жаль себя, захотелось как можно быстрее оказаться в полюбившемся парке, успокоиться, прогнать тяжелые мысли о доме. Надя решительно собрала конспекты, сдала администратору «Теорию бухучета», забрала сумку с учебниками из шкафчика. Решение пойти в парк сделало ее легкой, она торопилась и довольно быстро оказалась в общежитии, оставила учебники на вахте. Ну вот, сейчас она вернется к университету, спрячется в парке, и все станет хорошо, ее уныние закончится. Только надо быстро позвонить домой, иначе мама начнет звонить сама, что девушку крайне раздражало. Ну, сколько можно считать ее ребенком и контролировать каждый шаг? Сейчас, сейчас… Она поговорит и хотя бы на этот вечер станет свободной от своей тоски по дому. А, может, это от частых маминых звонков, которые каждый раз раздражающе впивались в ее мозг постоянными напоминаниями о тех, кого она бросила? Тон матери всегда был слегка обвиняющий и немного умоляющий – мол, тебе еще не надоело? Мы ждем. Напоминаем о себе…
Надя не знала, что отвечать, и каждый раз произносила дежурные фразы, еще больше обижая мать. Признаваться в своих истинных ощущениях она не хотела категорически – родители сразу заставили бы ее вернуться домой. И как объяснить маме, что после разговоров с ней ее дочь становилась больной, будто лишалась остатков сил? Как стать свободной от чувства вины перед семьей? И в чем она виновна – в том, что не хочет быть похожей на родителей? Но это ее личное право, а не наказание за независимость!
Перед пешеходной «зеброй» Надежда достала сотовый телефон, стала на ходу набирать мамин номер, чтобы быстро отчитаться. Буквы перескакивали, не задерживаясь в окошке поиска, нужный номер не высвечивался. Раздраженно глядя в экран, девушка шагнула на пешеходный переход, зная, что машины перед «лежачими полицейскими» всегда сбрасывали скорость. Вдруг совсем рядом неприятно взвизгнули тормоза, что-то тяжелое боднуло  в бок, Надя вскрикнула, упала, со всего маху ударилась локтем. В глазах от резкой боли на секунду потемнело. Новенький телефон, легко слетев с раскрытой ладони, нелепо подскочил на асфальте и рассыпался на жалкие пластмассовые запчасти. Не веря себе, девушка кинулась к нему, лихорадочно начала его собирать, словно что-то можно было еще спасти. Но нет, бесполезно! Зажав в ладони бесполезные обломки, она отчаянно разрыдалась – это был ее первый сенсорный телефон, очень современный и дорогой! Ей показалось, что свершилось нечто действительно ужасное. Жизнь отныне точно пойдёт наперекос, она не справится! Ну, почему было не подождать с разговором, зачем так спешить? Разве имело значение время звонка? С мамой можно было поговорить и в парке. Ну, поспорили бы слегка, в первый раз, что ли? Рядом зашумели голоса, кто-то обозвал ее дурой, но девушке было глубоко безразлично, что происходило вокруг. Горе захлестнуло ее тяжелой волной.
 – Да она сумасшедшая, истеричка, сама под машину кинулась!
– Неправда, здесь переход, надо остановиться! Купил крутую тачку, и думает, что все разбегутся.
– Вызовите «скорую», у нее шок!
– Девушка, что у вас болит?
Гвалт человеческих голосов – растерянных, злых, возбужденных – нарастал, машины сигналили с двух сторон. Наде стало горячо от стыда, она сидела на корточках – грязная, с окровавленным локтем, – и не знала, как сбежать с проклятой «зебры», страшась поднять глаза. Кто-то начал набирать «скорую» и полицию, люди спорили и ругались. Вдруг ее с силой подняли за плечо, она оказалась лицом к лицу с высоким бледным мужчиной в светлом костюме. Светловолосый, аккуратный, он был похож на выхолощенную деловую модель со страниц журнала Forbes. Среди торговок с рынка напротив, прохожих и студентов он в своем идеальном костюме выглядел нелепо. Что ему нужно? Зачем он трогает ее своими цепкими холодными руками? Тоже решил поиздеваться?
– Девушка, я водитель, идемте, я помогу вам.
Обнаружив источник своей беды, Надя захотела накричать на него, оттолкнуть, но он не позволил: неожиданно обнял за вздрагивающие плечи и, несмотря на сопротивление, настойчиво повел к пассажирской двери большой белой машины, которая стояла прямо на переходе, загораживая проезд остальному транспорту.
– Куда он ее тащит? Да как вы смеете? Эй, молодой человек!
Он повернул к толпе голову и без выражения проговорил нападавшему на него дедку:
– Успокойтесь, уважаемый, это моя жена, мы сами разберемся.
Зеваки ошарашенно замолчали, кто-то едко добавил:
– Да пусть едут уже, вон какая пробка! Набрали дорогих машин, не пройдешь. Мажоры проклятые…
Надежда растерялась. Пока она соображала, как освободиться из его объятий, он почти силой усадил ее на пассажирское сиденье, пристегнул ремнем безопасности, сердито хлопнул дверью. Увидев злобные взгляды теток с сумками, выскочивших из соседнего гастронома, девушка вдруг почувствовала себя предельно уставшей. Надо было как можно скорее добраться до общежития, там полежать в тишине и подумать, что делать дальше. Во всяком случае, она не искалечена, это уже хорошо, Ободранный локоть не в счет. А выход обязательно найдется.
Машина мягко тронулась, заиграла спокойная музыка.
– Высадите меня, пожалуйста, за тем поворотом, подальше от перехода и от всех этих людей. Я хочу в общежитие.
Она постаралась сказать это вежливо, с достоинством, но голос дрожал, был некрасиво гнусавым от рыданий. Получилось жалко.
Никак не отреагировав на ее просьбу, будто не расслышав, водитель заговорил, четко произнося слова.
– Во-первых, хочу попросить прощения. Вы слишком резко остановились на переходе со своим телефоном. Я задумался, не успел затормозить, поэтому виноват. Во-вторых, прошу вас съездить со мной в больницу. Я врач. Надо проверить, нет ли трещины или перелома. Если у вас ушиб, назначат лечение.
Наде стало безразлично: больница, так больница. Лишь бы подальше от места, где она испытала такое сильное горе и такой жгучий позор. Ее светлая футболка была в пятнах от дорожной пыли и крови, джинсы на коленях потемнели от грязи. Кивнув, она стала смотреть в боковое тонированное стекло, изо всех сил сдерживая слезы. Приятный запах парфюма, исходивший от ее обидчика, навеял мысли об отце. Она вдруг подумала, что соскучилась невыносимо, не хочет больше никакой карьеры, и что ей, вопреки наивным девическим ожиданиям, крайне тяжело одной в этом чужом городе, где на пешеходных переходах наезжают дорогие машины, а прохожие готовы обозвать последними словами только за то, что с ней случилось такое несчастье. Не выдержав захлестнувших ее эмоций, Надя захлюпала носом. Водитель, повозившись в бардачке, протянул ей пачку сухих салфеток. Она взяла, нервно выдернула одну, расправила, вытерла мокрое лицо и нос. Стало легче.
В городской больнице водитель, не спрашивая, взял ее под руку, уверенно повел по длинным гулким коридорам с бетонными полами и выкрашенными синей масляной краской стенами. По дороге он кому-то позвонил, попросил принять пострадавшую, то есть Надю, без записи и открыл дверь в темный кабинет со светящейся табличкой. Очередь зароптала, но ее обидчик не обратил на это никакого внимания.
Надя устало подумала, что этого молодого напыщенного пижона простые люди, ожидающие вызова к врачу в очереди, не интересуют. Сейчас окажется, что со здоровьем у нее все отлично, он с облегчением бросит ее в обезличенных, пропахших дезинфекцией коридорах, и она будет долго добираться в общежитие, потратив на проезд лишние деньги, которых не было, – ежедневный бюджет рассчитывался до копейки. Впрочем, пусть едет! Он невыносимо раздражал ее своим невозмутимым видом.
Мама, наверное, сходит с ума, и, не дождавшись звонка, набирает ее номер каждую минуту, с ужасом выслушивая, что «абонент временно недоступен». Вечером надо попросить телефон у соседки по комнате, установить сим-карту и успокоить маму. Можно сказать, что разрядилась батарея. Главное – говорить уверенно, чтобы мама не почувствовала ее ужасное состояние. Объяснять, что случилось, у Надежды не было не сил. Ничего, обойдется…
В кабинете записали данные и предложили пройти в соседнее помещение сделать рентген. Вдруг пожилая врач остановила:
– Головенко, что у вас в руке?
Надя недоуменно разжала онемевший кулак – на запотевшей ладони лежали собранные с асфальта запчасти, про которые она совсем забыла. Ее сопровождающий подошел, зачем-то забрал из руки остатки телефона и вышел в коридор, тихо прикрыв за собой дверь. Девушка так устала, что даже не спросила, зачем ему это надо, – наверное, решил выкинуть в мусор. Ну и ладно! Бежать она за ним не будет, а маме скажет, что телефон украли. В конце концов, случиться в городе может всякое. Надя обреченно подумала, что ненавидит всех этих самоуверенных хозяев жизни за их дурное богатство и вседозволенность. Он возится с ней только потому, что виноват, только и всего. Если бы не авария, он никогда бы не посмотрел в ее сторону – слишком велика разница между ними. Впрочем, зачем он ей? Наступит время, и она всего добьется сама! От этой мысли Надежде стало совсем горько. То, что случилось с ней всего полчаса назад, свидетельствовало как раз об обратном. Таких тетёх, как она, в большой город отпускать нельзя – никогда никакого толку не будет, как бы она ни старалась. Только зря расстроила родителей своим отъездом. Права была тетя Люба, когда укоряла в гордыне. Не рассчитала свои силы маленькая провинциалка, слишком высоко прыгнула. И больно упала. Слишком больно.
…Ее мрачные мысли прервала лаборантка, вынесшая еще влажный снимок. К счастью, результат оказался благополучным, трещин и переломов не было. Доктор, обстоятельно рассказав, сколько дней нужно полежать в покое и какой компресс сделать на ударенное место, попросила ее посидеть за ширмой – нужно было подготовить описание снимка и заполнить карточку. Надя облегченно устроилась на шатком стуле и, закрыв глаза, прислонилась головой к холодной стене. Кажется, она задремала, потому что резко вздрогнула, когда назвали ее фамилию. Равнодушно глянув на часы, висевшие на стене напротив, и отметив, что прошло почти двадцать минут, она встала и вышла в коридор с куском тонкого затемненного пластика, на котором прозрачно обозначились ее собственные кости. При виде этих белых странных образований она почувствовала себя предельно обнаженной – словно с нее в рентген кабинете сняли не только одежду, но и кожу с мышцами. Девушку передернуло, она решила снимок выкинуть в ближайшую урну и никогда больше не вспоминать о происшедшем. А, добравшись до общежития, выспаться как следует и с утра начать новую жизнь. В конце концов, это не первое и не последнее разочарование. Справится. На душе стало легче, словно проведенные в темном кабинете полчаса дали ей возможность отдохнуть и собраться с силами.
«Аристократ», как она ехидно обозвала его про себя, стоял у окна напротив кабинета. Все в нем было «слишком» – слишком спокоен, слишком хорошо одет, слишком вежлив. Она подошла к нему, задрала голову вверх и смело посмотрела в глаза.
– Спасибо за хлопоты, дальше я сама, – она сказала это уверенно и даже мысленно похвалила себя за то, что произнесла слова без запинки.
На его лице не отразилось никаких эмоций, хотя Наде отчетливо показалось, что он потешался над ней. Молча забрав снимок, он повернулся к ней спиной и стал внимательно его изучать на фоне стекла. Не поворачиваясь, также равнодушно спросил:
– Хотите кофе с пирожными?
– Нет, – отрезала Надя, хотя кофе с пирожными захотелось нестерпимо.
Она подумала, что немедленно, как только избавится от «аристократа», пойдёт в ближайшее кафе. Надо было срочно компенсировать потерю телефона эклерами с масляным кремом, это определенно прибавит ей духу. По сравнению с потерей нового телефона сумма, которую она собралась потратить на сладкое, выглядела до смешного мизерной. «Аристократ» повернулся, отдал снимок.
– Хорошо, тогда я отвезу вас в общежитие.
– Нет!
– В такси вас можно посадить?
– Нет! У меня нет денег на такси, я поеду на автобусе, – она снова готова была расплакаться, но уже от злости, он ее жутко раздражал.
– Пойдемте.
Надежда попыталась что-то сердито возразить, но он, не слушая больше, снова взял ее под руку и повел прочь из коридора, совсем в другую сторону. Она сникла. Взрослый и уверенный мужчина, он мог себе позволить обращаться с ней, как с неразумной школьницей. Сопротивляться не было смысла, скоро этот позор закончится, она останется одна. Надо немного потерпеть. Да и кто она ему такая, чтобы продолжать устраивать сцены? Он забудет о ней уже завтра. А она о нем будет вспоминать всю оставшуюся жизнь, как о своем первом сокрушительном поражении, потому что совершенно не понимает, как себя вести в его присутствии. Что бы она ни сделала, что бы ни сказала – все это выглядело жалким и незначительным по сравнению с его спокойным равнодушием. Это было все равно, что общаться с бесчувственной стеной. Если в ее дальнейшей жизни будут постоянно встречаться такие типы, она не сможет с ними разговаривать до тех пор, пока сама не станет такой же отрешенно бесстрастной. Впрочем, до этого далеко. Выбраться бы из-под обломков сегодняшнего дня.
В фойе больницы он усадил ее на шаткий стул возле окна с фикусом, сам подошел к аптечному киоску, сделал заказ, расплатился, вернулся обратно.
– Покажите ободранный локоть.
Надя посмотрела на него с недоверием:
– Зачем?
Вздохнув с едва заметным раздражением, он терпеливо разъяснил:
– Обработать рану.
– Так заживет…
– Не заживет, – он взял ее за локоть и аккуратно развернул руку ссадиной к себе.
Надя отвернулась, невыносимо было видеть его совсем рядом, чувствовать его свежий мужской запах. У него оказались теплые, мягкие, большие ладони. Он прикасался к ее коже осторожно, но уверенно, и промывал перекисью рану так же заботливо, как отец в далеком детстве, когда она разбивала себе колени. Девушка замерла и почти перестала дышать, пока рана не была заклеена лейкопластырем. Он снова взял ее за руку, мягко поднял со стула, словно она была уже не в состоянии что-либо сделать самостоятельно, повел к выходу. Надя почувствовала себя совсем разбитой, ей хотелось только одного – лечь, свернуться калачиком под одеялом, закрыть глаза и ни о чем больше не думать.
В машине, прежде чем повернуть ключ зажигания, он неожиданно близко придвинулся к ней, ослабевшей и расстроенной, всем телом и, вытянув из гнезда ремень безопасности, пристегнул ее к креслу. В какой-то неуловимый момент Надежда, не удержавшись,  встретилась с ним взглядом. Его темно-серые глаза завораживающе глубокого цвета, с густыми короткими светлыми ресницами ее внезапно обожгли – словно он своим взглядом на мгновенье проник в самое сердце и засел там раскаленным угольком, мешая дышать. Этого еще не хватало! Да что с ней? Зачем она рассматривает его глаза?
Резко отвернувшись в окно, Надя насупилась. Водитель включил радио. Они ехали долго, через весь город, забитый автомобильными пробками. Реклама звучала вперемешку с музыкой, но рекламы было больше. Между треками и рекламой дикторы кричали, смеялись, отпускали плоские шутки в прямом эфире. Надя пыталась понять, о чем они говорили, тут же забывала услышанное. Его случайный взгляд застал ее врасплох. Зачем он на нее так внимательно смотрел? Чтобы окончательно убедиться в том, что она растеряна и напугана? Нет никакого сомнения – этот франт с обложки модного журнала теперь долго будет смеяться над ней и представит случай на «зебре» своим друзьям, как милый анекдот.
Машина остановилась. Он помог ей спуститься с подножки, зачем-то дошел за ней до входа в общежитие, вручил пакет.
– Вот, возьмите.
– Что это?
– Телефон. Пока вас обследовали в рентген кабинете, я купил, рядом магазин. Сим-карту вставил, но телефон не включал, сами разберетесь.
– Но…
– Послушайте, Надежда Васильевна, – он сказал это спокойно, но также твердо, как во время аварии про выдуманную жену, – я уже понял, что вы девушка гордая и независимая. Но для студентки из провинции потеря телефона почти катастрофа. Вы живете в общежитии. Лишнего дохода у вас нет. Я действительно был виноват. Так что давайте закончим этот бесполезный спор и не будем друг другу портить нервы. Если вы захотите подать на меня в суд, подавайте, я выплачу вам любую компенсацию, – на слове «любую» он сделал акцент.
Его правильные, четкие, логичные слова о «любой» компенсации окончательно взбесили Надю, ей нестерпимо захотелось нахамить. И глаза! Такие замечательные глаза не могли принадлежать этому самодовольному представителю местной элиты, они должны были быть наглыми, порочными, скользкими – да какими угодно! В машине ей наверняка что-то померещилось, она придумала этот внимательный изучающий взгляд, устав от внезапно навалившейся беды.
Девушка резко повернулась к нему, едва не наступив на носки вычищенных до блеска туфель, и, чуть подавшись вперед, с вызовом произнесла:
– А вам не кажется, что вы слишком самоуверенны? К счастью, мы с вами никогда больше не встретимся. Поэтому знайте: я беру ваш подарок в силу крайней необходимости. В провинции, как вы правильно заметили, с деньгами туго. Мне действительно не за что купить телефон, надо срочно звонить родителям, они там с ума сходят. Но чувства благодарности к вам я не испытываю.
–  Я понял, Надежда Васильевна.
Он ответил предельно серьезно, будто ему только что сообщили новый курс валюты. Идиот! Тихо, но достаточно отчетливо обозвав его индюком ряженым, Надя с силой хлопнула дверью и побрела на четвертый этаж. К ее облегчению, соседки в комнате не было. Прямо в испачканной одежде она плюхнулась на свою кровать и открыла пакет. В нем оказался белый сенсорный телефон в картонной коробке, к нему прилагались такие же белые наушники – просто мечта! И конверт. В конверте – чек за телефон на приличную сумму, бланк гарантии с печатью магазина, десять тысяч гривен наличными – немыслимое богатство! – и записка на рецептурном бланке: «Если будут проблемы, позвоните. Всегда готов помочь. Сергей Неволин». Возле подписи – цифры телефонного номера. И еще в пакете лежали два невероятно огромных яблока с багряно-красными боками – донельзя аппетитные, тяжелые, необыкновенно сочные на вид, с твердой блестящей кожурой.
Это было выше Надиных сил! В первое мгновенье захотелось разбить телефон о стену, а деньги с яблоками вышвырнуть за окно! Но она сдержалась и, не отрывая глаз от телефона, задумалась. В конце концов, она сама во всем была виновата. Этот незнакомый ей Сергей Неволин помогал, как умел, при этом не читал нравоучений, не угрожал за то, что она помяла бампер его драгоценной машины! Наверное, другой на его месте потребовал бы возместить ущерб – свидетелей ее вины было предостаточно. Эти мысли ее отрезвили.
Надежде вдруг стало до такой степени стыдно за свое поведение, что спина и ладони вспотели. Она почувствовала, как загорелось лицо, прижала руки к пылающим щекам. Любая старшеклассница из богом забытого Цюрупинска постаралась бы использовать ситуацию в самом выгодном свете – это была великолепная возможность завести первое полезное знакомство, которое помогло бы в будущем! Она же, вопреки здравому смыслу, опрометчиво упустила эту возможность, зачем-то гадко оскорбила незнакомого человека вместо благодарности. Она же о нем совсем ничего не знает!
Нет, худшего дня в ее жизни еще не было! И это в первый месяц учебы!
Мстительно порвав записку на клочки и вышвырнув ее в форточку, Надя разревелась. Она рыдала, грызла плотные сладкие яблоки и искренне сожалела о том, что невозможно вернуть этот день обратно. Мама была права: нельзя было отпускать ее одну в большой город, она не способна быть самостоятельной. Предел Надиных возможностей – должность заместителя директора по хозяйственной части на консервном заводе – считать пустую тару, ругаться с грузчиками и отмечать трудодни рабочим.
Сергей приехал домой, когда солнце начало заваливаться раскаленным оранжевым боком за горизонт. В комнатах было чисто и сумеречно. Бесцельно побродив по нижнему этажу, он поднялся в мансарду и зачем-то прямо в костюме, что было нарушением всех правил, завалился на кожаный диван. Наверное, надо было снять стресс, расслабиться, но Сергей обессиленно лежал, глядя в мансардное окно с замкнутым в нем темнеющим небом, и не двигался. Было невыносимо лень вставать, спускаться вниз, откупоривать бутылку. Пить также было лень.
В мыслях занозой сидела колючая, как еж, зареванная девчонка, сбитая им на переходе. С ней невозможно было договориться, на все вопросы она отвечала отрицательно. Но его поразило другое – несмотря на явную враждебность, она была податлива, как доверчивый ребенок, и послушно шла за ним, едва он брал ее за локоть, словно эти прикосновения ее успокаивали. Сергей подумал, что слишком часто за эти два часа трогал ее, и поморщился – это было ему несвойственно. А яблоки зачем? Что за безотчетный порыв? Пожалел девчонку? Но это была явная глупость! Если уж захотел подкормить – уж больно она показалась ему замученной, – так надо было купить какие-нибудь зеленые, простые, а не эти – тяжелые, яркие, наполненные жизненной силой, зовущие попробовать, вгрызаясь зубами в нагревшуюся на солнце мякоть. Мысль о яблоках его почему-то смутила, сердце забилось чуть сильнее, на душе сделалось совсем скверно.
Он так и не понял, какой была эта незнакомая ему Надя Головенко. Порывистая, упрямая, непосредственная, предельно обиженная? Наверное. Именно это почему-то врезалось в память, а вот внешность ее не запомнилась. К тому же, она была или очень глупа – не сообразила, что его можно было легко использовать, потребовав денег, или действительно слишком горда, что никак не вязалось с ее явной наивностью. Да и откуда у жительницы затерянного в степях городка гордость? Впрочем, он оставил ей свой номер телефона. Нет никаких сомнений, что утром, посоветовавшись с родителями или подружками, она скромно постучится в его кабинет и предъявит немаленький счет. По-другому просто не бывает.
Чтобы отвлечься, он заставил себя подняться, принять душ, выпить кофе и засесть за статью для коммерческого журнала. Он писал ее до поздней ночи, мастерски бравируя сложными медицинскими терминами – словно пытался отомстить издателю сложным текстом. А потом, укрывшись шерстяным пледом, уснул в кабинете на диване. Не хотелось спускаться в спальню, где ждала необъятная пустая кровать в раздражающем спальном комфорте.
На следующее утро, когда он, приехав в клинику, приготовился к самому худшему, позвонили из министерства и сообщили, что после получения официального заключения независимой медэкспертизы жалоба была отклонена, в прокуратуре дело о смерти пациента закрыли. Он не удивился и не обрадовался – после случая на пешеходном переходе уже ничто не могло поколебать его мрачное душевное состояние. Весь день, то и дело доставая из кармана брюк мобильный телефон, он поглядывал в цветное окошко, ожидая появления отметки о пропущенном звонке, но Надя Головенко ему так и не позвонила.
Наступил ноябрь. Надин восторг по поводу удачного поступления в университет растаял, как утренний туман при свете набирающего силу дня. Теория была мало понятной, преподаватели придирались по любому поводу, город оказался равнодушным, грязным и безмерно суетливым, похожим на бестолковый муравейник. Но, несмотря на все эти сложности, она втянулась в его стремительный темп и научилась жить с той же скоростью, что окружающие ее люди – торопилась, успевала, не выбивалась из ритма. В этой бесконечной сутолоке дни стали похожими, однообразно рутинными и слились в один непрерывный поток, включив отсчет ее будущей карьеры. Каждый прожитый день – маленькая ступенька в будущее, каждые выходные – легкая передышка перед новым рывком. Главное – не потерять темп, как можно лучше подготовиться к сессии, заработать стипендию. Недели сольются в полугодия, пять долгих лет выстроятся пирамидой, на вершине которой окажутся фантастические возможности. И все будет зависеть только от нее – маленькой и пока такой неуверенной в себе провинциалки. Но ничего, это пройдет, она научится быть самодостаточной. Обязательно!
Но не все было так спокойно в этой новой жизни, как хотелось бы  – отношения с однокурсницами у Нади не сложились с первого дня. Она была приезжей льготницей, а таких местные не жаловали. Несколько раз ей вслед звучало обидное слово «лимитчица», и Надежда растерянно оглядывалась, но видела только смеющиеся лица хорошо одетых, довольных жизнью городских студенток. В ее группе, кроме самой Нади, приезжих было немного, всего пять человек. Между собой они не общались и гордо держались в стороне, будто стеснялись своих дальних крымских поселков, в которые с завидным упорством уезжали на выходные под родительское крыло, возвращаясь к понедельнику сытыми и довольными, с полными сумками добра. У Нади сложилось ощущение, что все они невыносимо скучали по дому, но пожаловаться на эту тоску не решались даже друг другу, опасаясь выглядеть слабыми. По умолчанию именно они были первыми кандидатами на отчисление в случае плохой успеваемости – никаких бонусов  преподаватели от нищих провинциалок не ожидали.
Наде ехать было некуда. Она единственная приехала с материка – слишком далеко и долго добираться. Свою первую поездку домой она планировала только на Новый Год. Это обстоятельство сделало ее в группе «паршивой овцой», одинокой и беззащитной, несмотря на тщетные усилия выглядеть независимой.
Старостой группы была назначена Виктория Лагодина, высокая манерная девица с пышными волосами цвета меди, контрастным татуажем бровей и губ и бриллиантами в ушах и на пальцах. Она была в отличных отношениях с деканом, приезжала на «лексусе» персикового цвета, парковалась на преподавательской стоянке, учебой не озадачивалась. При встрече с ней доценты и профессора подобострастно улыбались, справлялись о делах ее отца – он был спонсором факультета. Ему они обязательно передавали поклон. Первая стычка с Лагодиной, как и происшествие на пешеходном переходе, Наде тоже запомнилась надолго, оставив в душе саднящую царапину, от которой избавиться было невозможно – только продолжать жить и постоянно помнить, кто она и кто они, набираясь решимости уйти вперед не оглядываясь, когда наступит ее звездный час.
В тот день Надя сидела за своим столом, внимательно читала учебник и не заметила, как рядом оказалась староста.
– Здрасте-здрасте, а кто тут у нас? – пропела она нарочито слащавым голосом. – Откуда ты, прелестное дитя и как тебя зовут? До меня дошли слухи, что ты даже не с нашего благословенного Крыма.
Группа затихла, все повернули головы в их сторону. Тон старосты был демонстративно издевательским, и внутри у Нади все похолодело. Она панически боялась эту наглую девицу и с ужасом ожидала, когда наступит ее черед. Но до этого момента Лагодина наблюдала за ней издалека, и Надя почти расслабилась. Выходит, напрасно.
– Я Надя. Из Херсонской области, город Цюрупинск, – Надежда произнесла это тихо, одними губами.
Староста громко расхохоталась, с удовольствием показывая великолепные зубы.
– Знакомьтесь, народ, у нас теперь есть собственная девочка Гадя из Голопуповки, поздравим ее, – она громко захлопала в ладоши, группа подхватила аплодисменты. – Так как называется твой город, я не расслышала?
Надя подняла покрасневшее лицо вверх и громко, по слогам произнесла:
– Цю-ру-пинск. Может, плакат нарисовать? Читать умеешь?
Она сама ошалела от такой своей наглости, в группе наступила мертвая тишина. Но у Лагодиной, видимо, в тот день было игривое настроение, ее Надин отпор никак не задел. Снисходительно улыбнувшись, она облокотилась на ее стол и направила в лицо пальчик с идеальным маникюром.
– Значит так, Попелюшка, чтобы мел на доске перед каждой парой был в наличии. Это теперь твоя святая обязанность, – и, чему-то весело рассмеявшись, безмерно довольная собой, отбыла к себе на галерку.
С тех пор Надино место в группе определилось четко, она стала Гадей и Попелюшкой, несчастной одинокой Золушкой среди нарядных веселых девиц. И, хотя ее никто так не называл в лицо, она отлично ощущала образовавшуюся вокруг пустоту, отгородившую ее от остальных. Впрочем, это оказалось не так уж и плохо. Никто не мешал ей заниматься, никто не отвлекал сплетнями. Свои новые обязанности по добыче мела из деканата Надя исполняла ответственно, чувствуя спиной презрительные взгляды однокурсниц, когда выкладывала белые брусочки на доску. Староста к ней пока особенно не цеплялась – так, могла толкнуть плечом в коридоре или как бы нечаянно сбросить лежащие на краю стола учебники на пол. Но это были мелочи. Надежда часто думала, что на месте Виктории Лагодиной она вообще не ходила бы на занятия, но той, видимо, было скучно. Свободно посещая лекции, она развлекалась, открыто издеваясь над своими жертвами. Городских староста и ее подруги не трогали.
Парней в группе было всего трое. Один – тучный «ботаник» в очках – никого не замечал, постоянно жевал бутерброды, играл в игрушки на своем телефоне. Учеба его не интересовала, насмешки не задевали. Зачем он поступил именно на этот факультет, было непонятно. Двое других – уверенные в себе, избалованные вниманием красавцы, редко приезжали на занятия, были дерзки, независимы и, как было слышно из обрывков разговоров в группе, «тусили» с девицами из свиты старосты. Лагодина, словно высочайшая особа голубых кровей, снисходительно принимала их в свой круг, не мешая развлекаться с подружками.
Довольно скоро Надя, чтобы не находиться постоянно в полном одиночестве, познакомилась с одной из городских «серых мышек», которую в группе пренебрежительно называли Лиличкой – ходила с ней в столовую, садилась рядом на парах. Это было до невозможности тоскливо, но так, по крайней мере, у нее оказалась хоть какая-то компания. Некрасивая, с подростковыми прыщами, в больших очках, восемнадцатилетняя Лиличка была по уши влюблена в одного из «мачо», как их называла про себя Надя, и каждую свободную минуту ныла и страдала, жалуясь подруге на отсутствие взаимности с его стороны. Когда заканчивались занятия, Надя пряталась от нее в библиотеке или сбегала в Воронцовский парк. Там она бродила по дальним заброшенным аллеям, пока на город не надвигались густые вечерние сумерки. К этому времени она, уставшая и замерзшая, выбиралась к дороге и отправлялась в общежитие, в свою холодную комнату, чтобы, закрыв уши наушниками с любимой музыкой, снова писать конспекты, пока глаза не начинали слипаться от усталости. А перед сном открывала блокнотик и жирным крестиком перечеркивала дату прошедшего дня, с наслаждением думая о том, что этот сложный день закончился. О том, что ее ждет завтра, она старалась не думать.
…Крымская осень окончательно захватила город, пряча по утрам верхние этажи высотных домов в молочном тумане и безостановочно заливая улицы холодным дождем. Воздух стал промозглым от сырости. Аллеи полюбившегося Наде парка были усыпаны еще яркими, но уже грязными от дождя листьями. Куда-то попрятались белки и мелкие птицы. Только большие черные вороны, неуклюже подскакивая на мощных лапах, искали под деревьями упавшие орехи. Сиротливо и скорбно стало в природе, словно умирала она навсегда, не собираясь больше возвращаться к жизни. Горестно было и в Надиной душе. Только сейчас, в этом чужом слякотном ноябре, она окончательно поняла, как замечательно было жить в маленьком городке, где все друг друга знали в лицо, близкие и дальние родственники зазывали в гости по поводу и без повода, а дома всегда было тепло и сытно. Там осталось ее бесхитростное счастливое детство, согретое заботой папы и мамы, о непрекращающейся влюбленности которых она теперь думала с нежностью. Ни тени обиды не осталось на родителей, и даже зловредная тетя Люба уже не казалась такой отвратительной. Еще полгода назад, страстно стремясь вырваться из глухой провинции, она огульно считала их всех примитивными, навеки застывшими в деревенской косности. Теперь она вспоминала родителей каждый день с любовью, считала лучшими людьми на земле, искренне тосковала по ним. Эта тоска не покидала ее и стала похожа на затяжную болезнь. Девушка понимала, что ею надо было переболеть, перемучиться. Или свыкаться с ней до тех пор, пока та не перестанет грызть ее незащищенную душу. Иначе, зачем тогда было все это затевать?
Здесь, в чужом городе, оказалась сложная и не всегда понятная ей жизнь. Надежда старательно привыкала к ней каждый день – к смогу, дождям, аллеям с раскидистыми деревьями, замусоренной речке, равнодушным толпам вечно спешащих жителей. Она училась наслаждаться одиночеством, когда это было необходимо, и избегать его, когда оно становилось слишком невыносимым, находя уютные теплые местечки – например, книжный магазин «Атриум» в супермаркете на Киевской. Там она за столиком кафе на широком пандусе могла листать журналы, каталоги или читать свои конспекты. Или маленькие, вкусно пахнущие кондитерские на улице Кирова, которых в центре было великое множество. В них, устроившись на высоком стуле за барной стойкой возле окна, можно было пить ароматный горячий чай с булкой и бездумно разглядывать прохожих, бегущих сквозь холодный моросящий дождь. Ее мечты о собственной независимости давно запутались в ежедневных заботах, потеряли свой сказочный блеск, потускнели под натиском мелких малоприятных проблем. Все реже и реже она мечтала о своем будущем, понимая, что жизнь обязательно внесет свои коррективы, и трудно теперь предугадать, в какую сторону может повернуть ее судьба. Надя потихоньку освобождалась от морока надуманных иллюзий, ничего уже не планируя и не ожидая. Она начала взрослеть.
А вот к неприятному происшествию на пешеходном переходе она против воли стала возвращаться все чаще и чаще. Она много наблюдала за окружающими, и стала понимать, что Сергей Неволин не был похож на знакомых ей по группе богатых разгильдяев с порочными выражениями лиц. У Нади появилось твердое ощущение, что там, откуда он к ней явился, такие «мажоры» и развязные девицы вроде Вики Лагодиной скромно держались в стороне, не смея поднять глаз и раскрыть рта. Она испытывала жгучий стыд за то, что так некрасиво себя тогда повела, неоправданно считая всех обладателей дорогих машин хамами. Сергей хамом не был. Впрочем, какая теперь разница! Этот молодой мужчина с его загадочными темно-серыми глазами и слишком серьезным взглядом навсегда остался в прошлом. Если бы только представилась возможность извиниться, она бы сделала это незамедлительно! Но время вспять не повернешь. Конечно, можно предположить, что когда-нибудь, через много лет, их пути в этом городе обязательно пересекутся, и она запоздало попросит прощения.
Интересно, сможет ли она его узнать?
https://pixabay.com/ru/photos/
Share
Запись опубликована в рубрике Кофе в бумажном стаканчике, роман с метками , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий