Падающие яблоки

Людмила Шарга
ПАДАЮЩИЕ ЯБЛОКИ
Всю ночь шёл дождь.
 Марусе снилось, как падают яблоки в их старом саду, и к запаху дождя, свежему и пряному запаху земли, примешивался запах спелых, падающих яблок.
А  под утро пришла мать. Присела на краешек кровати, тяжело вздохнула.
–  Ты что, мам?  –  испуганно подскочила Маруся, –  Ты что же это не спишь?
–  Зачем замок сменили? Хоть бы ключ оставили – под половик на порог положили. Я в дом попасть не могу – ключ к замку не подходит. А в доме-то – неладно, сердцем чую…
Маруся еле-еле дождалась, пока рассвело, и позвонила брату.

–  Что там с домом?
–  Стоит – что ему сделается.
   Несмотря на ранний звонок, голос брата был бодрым. Будто бы ждал и заранее был готов ответить на все вопросы.
   После смерти матери опустевший дом начал умирать. Медленно, незаметно, но ощутимо. И как ни старалась Маруся, приезжая в выходные, поддерживать видимость жизни в доме – ничего у неё не выходило. Она и печь русскую два раза истопить успевала, и пыль везде вытереть, и проветрить, и даже ночевать оставалась, так ей старушка одна в автобусе посоветовала. Но ничего не помогало – дом умирал.
   Маруся, до недавних пор ощущавшая себя ребёнком, никак не могла смириться со смертью самого родного человека  – матери, с тем, что гнездо, откуда она так рано выпорхнула, не успев толком повзрослеть, тоже скоро умрёт.
Уверенная, что в любое время сможет вернуться, что здесь её всегда ждут, что здесь ей будет тепло и безмятежно, как в детстве, она с ужасом поняла, что возвращаться некуда.
После смерти матери всё стало иначе.
   Маруся бежала к автобусной остановке, дрожа от утренней сырости, боясь опоздать на единственный автобус, которым можно было добраться в родное село без пересадок.
Она всегда приезжала в начале июля с дочкой. Нужно было помочь с огородом, сходить на  сельский погост – к прабабушке Валентине и бабушке Марусе; дед и прадед пропали без вести, один на первой мировой, другой – на второй.
А отец умер, когда Маруся пошла в школу.
Ивана в тот год забрали в армию, и через два года вернулся другой Иван – чужой.
Этот «другой» Иван был частенько навеселе, да и жену привёз весёлую – себе под стать.
После недели «весёлой» жизни молодые сняли угол на окраине села и даже по большим праздникам в доме не появлялись.
   Нынешним летом Маруся с Валюшкой приехали поздно – в начале августа. Уже отошла любимица дочки – клубника, уже подёрнулись сизоватой дымкой поздние сливы, а старая развесистая яблоня, казалось, тихонько постанывала от тяжести. Ветки её клонились до самой земли, и там трава была ещё свежей и сочной, как в начале лета, а земля – влажной, будто после дождя.
–  Я тебе платье  купила,  –  виновато улыбаясь, мать вынесла из дальней комнаты пакет.
–  Как же ты покупала, без примерки… да и не люблю я платья, в брюках удобнее. А если не подойдёт по размеру?
–  Я договорилась, чтоб поменяли. Смотри-ка, угадала. Да и цвет хороший…
Платье действительно пришлось впору. Лёгкая, приятная на ощупь ткань, плотно облегала и подчёркивала точёную фигурку Маруси.
И сразу какая-то неуловимая перемена произошла: из худощавой, коротко остриженной девушки  выглянула молодая женщина,  зеленоглазая, русая…
То, что прятали джинсы, неожиданно раскрылось, высвободилось, вздохнуло.
–  Угадала, –  повторила мать,  – да вот, угодила ли?
–  Конечно, мам. Разве сама не видишь?
Маруся ещё немного покрутилась перед зеркалом, сняла платье и повесила в шкаф.
Когда собирались уезжать, мать насыпала полную корзину  яблок.
–  Зачем, мам? Тяжело… Что я, яблок не куплю себе? Есть там у нас яблоки, какие хочешь.
–  Таких нет. Коричные, доченька. Очень ты их в детстве любила. Всё спрашивала: зачем яблоки так часто с яблоньки падают…
Часто – да близко, рядышком. А вы вот с Иваном далеко друг от дружки упали, да и от меня тоже. Один  –  рядом, да дальше некуда, чужак чужаком. Другая  – далеко. А я  –  как та старая яблонька, вот-вот подломлюсь да и засохну.
И Маруся взяла корзину, не смогла не взять.
А вот о платье вспомнила только в автобусе, вспомнила, и сразу как-то всё похолодело внутри. Представила, как мать открывает шкаф, как достаёт оттуда платье и плачет.
Дома ждала телеграмма о смерти матери.
А завтра сороковины –  сорок дней.
    От автобусной остановки идти было недалеко. Калитка скрипнула жалобно, надрывно, и Маруся погладила ржавую щеколду.
Дом спал. Мрачные подслеповатые окна под насупленными наличниками-бровями даже не дрогнули. Марусе показалось, что она слышит дыхание спящего дома – тяжёлое, прерывистое.
Замок действительно был новым, и ключа на обычном месте – под половичком – не было.
Снова скрипнула калитка. Маруся обернулась и увидела брата.
–  Так и знал, что примчишься – не усидишь на месте. Чего всполошилась?
–  Замок  поменял…
Иван присел на порожек, закурил.
–  Да сволочь какая-то повадилась ходить. Как ни приду – на веранде дверь настежь, бутылки, мусор, грязь. Вот и сменил замок.  Хорошо, что в комнаты не влезли.
Он протянул ключ Марусе.
–  На вот.
Маруся  вошла в дом. Почувствовала, как его дыхание  стало ровнее и тише.
Проснулся…
Узнал.
Она открыла вторую дверь, ведущую в зимнюю кухню, прошла через большую комнату – к светло-ореховому платяному шкафу, который стоял в спальне матери.
Платье висело там, где Маруся его повесила, между синим байковым халатом и пушистой  вязанкой.
–  Вещи раздай – пускай люди носят. После сорока дней можно. Я только платье возьму.
И платок пуховый.
И ключ положи, пожалуйста, на старое место – под половик.
Маруся на миг прижала платье к лицу и почувствовала нежный, волнующий запах. Яблоки…
–  Так ведь старый платок… Ты правда решила отказаться от  дома?  –  брат  в глаза не смотрел.
–  Правда.  Перебирались бы   –  жили, сколько можно по чужим углам ютиться. Юрка уже вырос, а дома своего не знает.
Я ещё икону возьму. Вот эту, маленькую. Мама говорила, что она в один год со мной в доме появилась.
–  Бери, конечно, на что они нам. Мы ж неверующие.
Маруся завернула икону в платок, уложила в сумочку.
–  В церковь отдайте, неверующие. Но одну  оставьте. Не для себя, это ему – дому нужно. Я на кладбище, там и в церковь забегу, и  как раз к автобусу успею. Прощай, Иван.
–  Погоди. А стол как же?  Надо же помянуть мать. Анюта столько всего наготовила.
–  Вот и помянете. Но здесь – в доме – не напиваться. И Анюте своей скажи: узнаю, что попойка была на поминках, дом подарю чужим людям.
 –  Не пьём мы. Знаешь ведь..
 – Знаю. Это я так, по привычке. Прости, Ванюша.
Она прижалась к плечу брата, и плечо это показалось на миг таким же родным и надёжным как в детстве.
   Поздним вечером, сидя в тёплом тёмном салоне автобуса, Маруся  никак не могла отогреть руки – холод и сырость кладбищенского креста не исчезали, пронизывали изнутри всё тело странным ознобом.
   Утром она проснулась с давно забытым ощущением лёгкости, предчувствия чего-то хорошего. Надела платье, покрутилась перед зеркалом. Немного не по сезону, ну да ладно  – плащ можно набросить.
Молодящаяся из последних сил секретарша начальника Аллочка при виде Маруси оживилась:
– Обновка! Тебе, оказывается, очень идут платья. Слушай, а что за духи? Что-то знакомое, а вот названия вспомнить не могу. Французские?
–  Так пахнут яблоки после дождя. Падающие яблоки.
Фото Ольги Лесовиковой
Share
Запись опубликована в рубрике Рассказы с метками , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий