В полнолуние…

Людмила Шарга, г. Одесса
В полнолуние тихо.
Только вода
говорит со мной на одном языке,
и давно угаданная звезда
до рассвета гостит в руке.

Ни брехни собачьей – ни воронья,
там, где травы Полудницей обожжены,
и играет русалочья чешуя
в белом свете полной луны.
Слыть бы птицей певчею – навеселе,
да к закату ближе печалить взгляд:
не вода седьмая на киселе –
журавли по небу летят.
А к рассвету ближе – слова… слова,
в пояс травы и ничего оприч:
перелёт-трава и разрыв-трава
и лихая трава-тирлич.
Там, где снятся земле довоенные сны.
Там, где травы снарядами обожжены,
А над ними горняя высь да синь,
а за ними терем в бору густом,
Арысь-поле мечется: плачет сын,
и сидят на крыльце златом
королевич, царевич,
король да царь
и живут по Прави,
и всё, как встарь…
На земных путях веси да города,
и небесных путей никому не счесть,
и для каждого светит своя звезда,
и у каждого Слово есть.
И всего-то надо, чтобы вода
рассказала земле, что она – жива,
чтобы вкус апрельского талого льда
сохранила полынь-трава.
Там, где луны полны,
а пули – шальны,
там, где травы Полудницей обожжены,
там, где громкое эхо у тишины,
снятся эти вещие сны.
*
Сны мои снятся кому-то чужому,
мне ж – суетливая явь – без стихов.
Белый налив да зелёный крыжовник,
всё, что осталось в краю глухом.
Новых стихов не прошу – не надо,
буду молчать, коль велел: молчи.
Здесь, за оградой старого сада,
голос Твой близок и различим.
Память изодрана, латка – на латке:
что не изжито – о том поём,
но поутру паутиной заткан,
снытью заросший, дверной проём.
Вздох осторожный иль шаг осторожный,
что-то волнует осоку-траву,
напоминает лишь подорожник –
всё ещё здесь,
всё ещё – живу.
Здесь, где ветла над рекой повисла,
и до заката спит козодой,
мечется Синее коромысло,
словно душа моя – над водой,
рвётся к чужим берегам далёким,
к белым пескам и седым морям,
только на привязи – тенью лёгкой –
здесь, где в полнеба горит заря,
где в камышах да в сухой осоке
новые гнёзда вьёт тоска.
Берег пологий – берег высокий,
меж берегами река Ока
тихо несёт имена и числа,
и обещает свет и покой.
Мечется Синее коромысло
словно на привязи – над рекой.
*
Когда-нибудь всё закончится,
и спеть о любви захочется,
о звоне спелого колоса.
Вот только… не хватит голоса.
Все те, кто молчал в запаснике,
споют и спляшут на празднике
и бросятся жизнь налаживать.
А ты похоронен заживо.
Не зелено нынче «молодо»,
и пусто в сердцах от холода,
и пусто в глазах от сытости,
цинизма и знаменитости.
Отребье анаэробное
придавит плиту надгробную,
и спляшет на общем шабаше.
А ты говоришь: душа… душе
Иные в почёте ценности
в перформансах современности.
Мелькает чересполосица,
слова на свободу просятся,
слова о войне и голоде,
о лютом вселенском холоде,
о сводке с фронта.
О лезвии…
Побочный эффект поэзии  –
седые слова и волосы.
Хватило бы только голоса…
Share
Запись опубликована в рубрике Людмила Шарга, Одесса с метками , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий